b000002296

чится не красота, а отталкивающее безобразіе: шумъ батистовыхъ листочковъ будетъ мертвымъ шумомъ, не будутъ наливаться весной почки, не возрадуются солнечной радостью весны молодые листочки. . . Что же дѣлаетъ красивой мою старую березу подъ окномъ? Только то, что она — ж ивая , прекрасной ее дѣлаетъ — жизнь. Зарожденіе искусства. Крошечная Вѣрочка, — ей всего второй годъ, — тянетъ меня за руку, тащитъ куда-то: ди .... ди . . . — т.-е., иди! Я иду. Она усаживаетъ меня на диванъ, идетъ за мамой, тащитъ и ее, усаживаетъ рядомъ со мной, смотритъ, чтобы бы сидѣли достаточно близко, чтобы ноги наши не протягивались слишкомъ далеко впередъ и не загибались слишкомъ далеко назадъ, подъ диванъ, то-есть, чтобы все было красиво, а затѣмъ начинается представленіе: маленькое, румяное существо это въ бѣлокурыхъ локонахъ, едва умѣющее говорить десятокъ словъ, бѣгаетъ предъ нами, присѣдаетъ, подпрыгиваетъ и по улыбающемуся, счастливому личику ея видно ясно, что это она хочетъ доставить удольствіе не только себѣ, но и намъ, зрителямъ. Ей мало присѣдать и прыгать, — ей надо, чтобы на это смотрѣли. . . Въ этомъ желаніи радости и другимъ, въ этой жаждѣ, чтобы смотрѣли и наслаж дались, — зарожденіе театра да и всякаго искусства. . . Въ нашемъ театрѣ только одно плохо: уйти нельзя. Не успѣешь подняться съ дивана, какъ начинается отчаяный плачъ: надо сидѣть, надо смотрѣть, надо наслаж даться. Впрочемъ, и въ другихъ, настоящихъ театрахъ, когда люди не хотятъ смо трѣть, не наслаждаются, плача бываетъ не меньше.. . Три ступени . Среди людей, болѣе или менѣе осознающихъ себя и то, что ихъ окружаетъ, есть три рѣзко различныхъ основныхъ типа. Однимъ ихъ міропониманіе диктуется главнымъ образомъ ихъ сердцемъ. Изъ грубой матеріи міра дѣйствительнаго оно ткетъ для нихъ новый, собственный міръ, создавая по своему образу и подобію болѣе или менѣе яркую фантасмагорію, кото рая и тѣшитъ ихъ. И нѣтъ для этихъ людей большаго огорченія, большей непріят ности, какъ видѣть, какъ какой-нибудь острый уголъ дѣйствительности прорываетъ сотканную ими радужную паутину фантасмагоріи и назойливо лѣзетъ въ глаза. Они сердятся, они отрицаютъ этотъ уголъ, они страдаютъ самымъ настоящимъ обра зомъ. . . На этой ступени я стоялъ въ молодости, и вообще къ этому типу принадлежатъ люди и сердца молодые, хотя бы и съ сѣдой головой. Другой типъ — это человѣкъ, для котораго дороже всего свободное изслѣдованіе жизни, полная свобода мысли въ истинномъ и полномъ значеніи этого слова, свобода отъ всякой предвзятости, отъ чужого мнѣнія, отъ своего сердца, отъ всего, насколько только это возможно. На этой ступени я, большею частью, нахожусь теперь, испытывая при этомъ иногда и грусть, но всегда удовлетвореніе отъ сознанія своей самодержавной неза висимости, своей води.