b000002296

зами безцеремонно разсматриваютъ неугомонную московскую толпу и особенно дамъ — «сколько бабъ и всѣ въ перьяхъ», говорятъ онѣ, — и безъ устали упражня ются въ новомъ для нихъ искусствѣ чтенія. — Па, а почему это въ Москвѣ на каждомъ шагу все Чичкинъ, Чичкинъ, Чич кинъ?. . — спрашиваетъ Люся. — Чичкинъ это такой дядя, — говорю я, — который доставляетъ намъ молоко, яйца, масло, сыръ. . . — Вотъ какой добрый . . . — послѣ небольшого молчанія умиленнымъ голос комъ говоритъ Леночка. Идемъ дальше, довольные добротой Чичкина. — Па, а что такое МГУ? — спрашиваетъ вдругъ Леночка. Я соображаю — ага, понялъ: видѣла на трамваяхъ, на санитарныхъ повоз кахъ. . . — Мгу — значитъ московское городское управленіе . . . — говорю я. — А что это такое? — Это . . . это такіе дяди, которые заботятся о томъ, чтобы ходили трамваи, чтобы у насъ была вода, свѣтъ, чистыя улицы. . . — И все это они дѣлаютъ? — Нѣтъ, не они, но они заботятся, чтобы все это было сдѣлано во-время и какъ слѣдуетъ.. . — Вотъ добрые! . . — опять восхищается Леночка. Меня рѣшительно смущаетъ такое превратное толкованіе московской жизни, но я не знаю, какъ изъ этого выпутаться. — А для чего вездѣ столько полицейскихъ? — спрашиваетъ Люся. — А чтобы вездѣ былъ порядокъ . . . и чтобы никто никого не обижалъ . . . и чтобы . . . ну, вообще, поставили ихъ и стоятъ. . . Три курносыхъ носа съ явнымъ выраженіемъ симпатіи устремляются на бра ваго унтера съ медалями во всю грудь: они восхищены тѣми свѣтлыми обязанно стями, которыя несетъ на своихъ плечахъ со жгутиками этотъ человѣкъ, стоящій на перекресткѣ двухъ улицъ.. . О свободѣ мысли. Ренанъ говоритъ: «Ьа яиаіііё еяяепііеііе «Типе регяоппе (я бы сказалъ: <і’ип еяргіі) сііяіігщиёе с’еяі 1е <іоп сіе яоигіге сіе яоп оеиѵте, сі’у еіге яирегіеиг, сіе пе рая я’еп Іаіяяег оЬяёсіег. * Свобода совѣсти, мысли и слова восторжествуетъ не тогда, когда будетъ опу бликованъ правительствомъ соотвѣтствущій актъ, не тогда, когда развалины Петро павловки и Суздальской крѣпости и соловецкихъ тюремъ порастутъ бурьяномъ и крапивой, — свобода совѣсти, слова и мысли восторжествуетъ только тогда, когда на входныхъ дверяхъ всѣхъ университетовъ, ученыхъ обществъ и редакцій, на обложкахъ всѣхъ брошюръ и книгъ, въ заголовкѣ всѣхъ газетъ и журналовъ бу дутъ стоять эти золотыя слова. Мысль, вложенная въ эти немногія слова, должна стать для каждаго изъ насъ священной формулой, которую мы должны читать каж дое утро, какъ молитву... Но не значитъ ли это, другими словами, что подлинной, настоящей свободы совѣ сти, слова и мысли въ нашемъ мірѣ никогда не будетъ?..