b000002296

какой-то безымянной шайки демократія эта однимъ махомъ разбила свои скри жали Новаго Завѣта и съ воинственными пѣснями бросилась на рѣзню! . . И все надо начинать сначала, всю эту упорную египетскую работу, и выбиваться изъ силъ, пока не явится какой-нибудь новый воинственный анонимъ и не сломаетъ однимъ дуновеніемъ всей нашей работы, какъ какой-нибудь карточный домикъ. . . И помню я, шелъ я разъ Кампанией, пустынной и грустной. Была ранняя весна и нѣжныя маргаритки уже улыбались солнышку среди мертвыхъ тыеячелѣтнихъ камней. У подножія одного изъ гигантскихъ столповъ, поддерживавшихъ акведукъ, среди маргаритокъ, на солнышкѣ, на тысячелѣтнихъ камняхъ я увидѣлъ двухъ мальчиковъ, красивыхъ, милыхъ, но въ страшныхъ лохмотьяхъ, — они пасли тутъ стадо козъ. Одинъ изъ нихъ спалъ на землѣ, и грѣло его солнышко, и обдувалъ вѣтерокъ, и носились въ душѣ его древніе-древніе сны, которые снились здѣсь лю дямъ еще во времена Ромула; а другой, потерявшись глазами въ голубой дали Са бинскихъ горъ, игралъ на рожкѣ какую-то прелестную пѣсенку, такую задумчивую, грустную. . . Конечно, жаль, что на нихъ нѣтъ чистаго платья отъ хорошаго порт ного, что они не ходятъ въ университетъ, да, но за то тѣ, кто ходятъ въ хорошемъ платьѣ въ университетъ, не спали такъ вотъ на теплой землѣ, на солнышкѣ, среди маргаритокъ, и не пѣли грустныхъ пѣсенъ среди грустныхъ развалинъ Камланьи... Конечно, у Плюшкина есть имѣніе въ тысячу десятинъ, и души живыя есть, и души мертвыя, — да, но въ то время, какъ его живыя души пляшутъ въ веселомъ хоро водѣ весеннимъ вечеромъ, когда въ цвѣтущихъ садахъ поютъ соловьи, а надъ чер ной землей зажигаются тихія звѣзды, Плюшкинъ въ это время вытаскиваетъ изъ своего ликера козявокъ, не замѣчая, что козявками этими полна не только эта бутылка дрянного питья, но и вся его червивая жизнь.. . Конечно, Собакевичъ жретъ жирныхъ осетровъ — вещь очень вкусная, — а мальчики-пастухи и поленты достаточно не имѣютъ, но мальчики умѣютъ играть на дудкѣ, а Собакевичъ — только Собакевичъ и, кромѣ того, у него очень часто болитъ животъ отъ обжорства. . . Чѣмъ провинился бѣдный Собакевичъ предъ Хозяиномъ жизни, — если Онъ занимается людскими дѣлами, — чѣмъ виноватъ несчастный Плюшкинъ, за что страдаютъ люди въ окопахъ и бѣдныя голодающія дѣтки по трущобамъ, — я не знаю, какъ не знаю и то, что сдѣлать, чтобы ничего этого не было: всѣ средства, которыя предлагались для этого въ теченіе тысячелѣтій, оказались не дѣйствительными, ибо если бы хоть одно изъ нихъ было дѣйствительно, то ничего бы этого и не было. . . И приходится заключить, что выхода и нѣтъ. Повторяю: не то, что улучшить нашу жизнь совсѣмъ нельзя — я думаю, что немножко можно, если постараться, — но изъ контрастовъ-то, кажется, намъ выйти не удастся, ибо мы не «сыны Божіи», какъ увѣрялъ насъ Толстой, не «сыны погибели», какъ увѣряютъ разные «ревнители вѣры», а только — сыны человѣческіе, люди, а не боги. . . И не знаю, какъ кто, но я на Олимпъ и амврозію нашей бѣдной земли не промѣ нялъ бы! . . К н и г и . И зачѣмъ, зачѣмъ мы столько пишемъ? Зачѣмъ мы вообще пишемъ? Деньги? Нѣтъ, для меня это не главное. «Польза»? Не вѣрю. Слава? У меня уже сѣдая голова. Славой пользовался и Толстой, и генералъ Скобелевъ, и Варя Панина, и Иванъ Кронштадскій, и Златовратскій, и Распутинъ — компанія слиш комъ пестрая, чтобы можно было находить въ ней удовольствіе. И что мнѣ въ томъ,