b000002296

И какъ ни протестуетъ противъ этого сердце — ему не хотѣлось бы тѣней, — изъ этого не выйдешь. Безъ бабы-яги нѣтъ сказки, какъ обмолвился Горькій. И чтобы не очень бунтовать, надо выучиться подходить къ жизни со стороны ея художественнаго цѣлаго, — но не только ко всей жизни, но и къ отдѣльному явленію ея, къ каждому человѣку. Возьмемъ, напримѣръ, Плюшкина, — что это за ужасъ, что за нестерпимое безобразіе, если смотрѣть на него съ простой, скажемъ, сосѣдской точки зрѣнія, но въ художественной обработкѣ тотъ же Плюшкинъ — перлъ. Художникъ переработалъ его, раскрылъ тѣ скобки, за которыми прячется всякій человѣкъ, объяснилъ — и негодованіе улеглось, и намъ уже только жаль его. А что такое жалость, какъ не особая форма любви? Представьте себѣ землю, ровную, ровную и всю обдѣланную въ одинъ сплош ной зелененькій, аккуратненькій, чистенькій, подстриженный англійскій паркъ, въ которомъ разбросаны миленькіе, чистенькіе, аккуратненькіе коттэджи, а въ нихъ живутъ, напримѣръ, преподобные толстовцы, которые не кушаютъ телятины, или, напримѣръ, эти масляные баптисты, которые всѣ читаютъ библію и всячески ста раются скрыть подъ своимъ усиленнымъ благообразіемъ отъ людей да и отъ себя, что они тоже живые люди. Для меня пріятнѣе каторга, потому что въ каторгѣ жизнь, а тутъ только зелененькое, чистенькое, подстриженное подобіе ея, фальси фикація. И какъ радостно, что земля наша не англійскій садикъ, что за шумной, похожей на огромную мастерскую, Европой идетъ покрытое печальными и прекрас ными развалинами Средиземноморье, а тамъ — безплодная, унылая, усѣянная мертвыми костями Сахара, все же, однако, расцвѣченная зелеными оазисами, изъ которыхъ можно видѣть, какъ миражъ плететъ вдали свои причудливыя грезы, а тамъ, дальше — плодоносная, пышная долина стараго Нила, а за ней могучій, буйный океанъ и сказочная Индія, гдѣ цвѣтутъ въ тишинѣ священныхъ прудовъ таинственные лотосы; еще дальше — ворвались дерзко въ небо Гималайи съ сере бряными коронами на головахъ и кельями отшельниковъ-аскетовъ по склонамъ, покрытымъ кедровыми лѣсами; за горами — пустынная, угрюмая Сибирь и холод ное царство полярныхъ льдовъ, надъ которыми дрожитъ и зыблется сѣверное сіяніе, и могучій ушкуй смотритъ на него равнодушными глазами и, повернувшись къ нему спиной, алеутъ поетъ унылую, унылую пѣсню.. . Бѣшеная роскошь красокъ, богатство сверхъестественное, разнообразіе непостижимое, контрасты ужасающіе, а въ цѣломъ — чудная поэма, наша земля, а надъ землей еще сверхъ того — дивное небо.. . Такъ и въ жизни и человѣчества, и человѣка: за печальными, безплодными пустынями идутъ цвѣтущія долины, полныя веселаго шума труда, и пѣсенъ, и любви, и таинственные, темно-бездонные океаны смѣняются дерзкими взлетами въ небо, за которыми идутъ сумрачныя, какъ тайга, мертвыя, какъ полярные льды, печали. . . Остановись на Плюшкинѣ, на Собакевнчѣ, на клочкѣ мертвой сѣрой пустыни, усѣянной побѣлѣвшими трухлявыми костяками павшихъ животныхъ, — и жить какъ будто и не зачѣмъ; облети все въ цѣломъ, — въ душѣ свѣтлая радость и благо дарственные гимны. Ну, а какъ чувствуютъ себя тѣ, что служатъ въ картинѣ мертвыми контрастами? Боже мой, да что же мнѣ дѣлать? Я вѣдь не Богъ, я только слабый мотылекъ, кото раго завтра не будетъ, и мотылекъ притомъ знающій исторію, знающій, что тыся челѣтнія усилія людей въ борьбѣ съ «контрастами» не уничтожили ихъ. Только вчера на нашихъ глазахъ произошла, напримѣръ, страшная катастрофа: не вѣка, а тысячелѣтія нужны были, чтобы образовалась европейская демократія, отъ которой всѣ мы ждали столько, на которую такъ надѣялись. II что же, по мановенію руки