b000002296

щееся тѣло! . . Пусть иногда прозвучитъ для меня и надгробное рыданіе, пусть иногда и тѣло мое, и душа корчатся отъ боли, пусть непогоды жизни больно хле щутъ мнѣ въ лицо, — я принимаю и это, такъ какъ . . . безъ тѣней нѣтъ картины! Я принимаю, но и принимая, я все же знаю, что жизнь — въ радованіи. . . Одинъ изъ ѳиваидцевъ, старенькій Карлейль, говоритъ гдѣ-то, что всѣ эти любовныя дѣла — такой пустой вздоръ, что въ героическія эпохи никто не даетъ себѣ труда и думать объ этомъ. «Это звучитъ гордо», конечно, но это — только кра сивыя слова. Что-то никто изъ насъ, и въ томъ числѣ и самъ Карлейль, никакъ но можетъ вспомнить, когда же были такія героическія эпохи. Какъ будто онѣ никогда и не существовали.. . Болѣе тонкій и правдивый Анатоль Франсъ, отвѣчая старень кому Карлейлю, говоритъ, что, напротивъ, ему кажется, что вся природа и не имѣетъ никакой иной цѣли, какъ бросать живыя существа въ объятія одно къ другому, чтобы дать имъ испить между двумя безднами небытія мимолетную сладость по цѣлуя. И изъ мимолетной сладости этой рождается жизнь, эта прелестная, пестрая, вѣчная сказка. Пусть иногда намъ даже кажется, что это — только сказка про бѣлаго бычка, но . . . все же какая красивая это сказка!. . Снѣжные шары. Я сижу за своимъ рабочимъ столомъ и пишу. И вижу въ окно, какъ ребятишки, возясь на свѣже-выпавшемъ, такомъ ослѣпительномъ и пахучемъ снѣгу, катаютъ огромные шары изъ этого влажнаго снѣга, шары огромные, безобразные и — безпо лезные. И сколько озабоченности на этихъ покраснѣвшихъ, вспотѣвшихъ личикахъ, сколько тутъ труда, сколько соревнованія самолюбій! . . А завтра отъ всѣхъ этихъ шаровъ не останется и слѣда. . . Пирамиды Египта, средневѣковые замки на неприступныхъ скалахъ, раззоло ченное, окровленное и закопченное дымомъ костровъ папство, башня Эйфеля, москов скій кремль, сложнѣйшія тысячелѣтнія философскія системы, культы, революціи, гигантскій и страшный, какъ Вавилонъ, Лондонъ или Чикаго — все это — увы! — тоже только снѣжные шары. Много труда, много заботъ, много безсонныхъ ночей, много, конечно, крови вложили во все это ребятишки-люди, но завтра отъ этого не останется и слѣда.. . Намъ кажется понятнымъ, что вотъ прошелъ и Вавилонъ, и Египетъ, и желѣзный Римъ со своими легіонами, и разсыпались божественно-прекрасные храмы Греціи, и развалился Колизей, но намъ почти невозможно представить себѣ, прочувствовать до конца, до полной осязаемости мысль, что то, что есть, также пройдетъ, какъ и то, что было, что торопливымъ шагомъ мы идемъ уже, чтобы присоединиться «въ сѣни смертной» къ Ниневіи и инкамъ, идемъ со всѣми нашими пирамидами, аэропланами, богами, безумствами и надеждами. Могъ ли чувствовать ничтожество Рима римля нинъ временъ Августа или грекъ временъ Перикла, на глазахъ котораго расцвѣталъ на безплодной скалѣ несравненный, золотой цвѣтокъ Акрополя? Такъ же трудно это и намъ — помилуйте: Парижъ, палата депутатовъ, цеппелины, безпроволочный телефонъ на тысячи верстъ, Анри Бергсонъ, Толстой, дредноуты! . . А понять до конца, почувствовать ярко, до содроганія, вѣяніе великаго Ничто надъ нашими голо вами, ярко вызвать въ своемъ воображеніи мшистыя развалины Нью-Іорка, Лондона и Парижа, развалины, въ которыхъ на солнышкѣ грѣются только ящерицы, совер-