b000002296

ницъ — этого восторга въ нихъ, большихъ художникахъ, океанъ, — но она не бо гиня, а только женщина: у нея иногда даже «изо рта пахнетъ», жалуется Толстой, у нея просвѣчивающее джерси, она говоритъ глупости; она сама снимаетъ съ себя тотъ звѣздный вѣнецъ, которымъ они въ тайнѣ сердца своего вѣнчаютъ ее, и они, эти жадные до красоты, до безмѣрнаго поклоненія люди, бѣгутъ прочь, зарываются кто въ свои пещеры, кто въ дневники, бичуютъ свое тѣло безпрерывными постами и молитвами, и вотъ, когда побѣда кажется имъ уже близкой, черной жаркой ночью, когда надъ тихой пустыней горятъ-переливаются яркія звѣзды, вотъ встаетъ предъ ними во всемъ блескѣ молодости и красоты прекрасная, какъ ничто на свѣтѣ, ца рица Савская — у каждаго изъ насъ есть своя царица Савская — и призывно раскры ваетъ имъ свои объятія. Это — уже пораженіе и, чтобы утѣшить насъ, благочести вый біографъ, тоже святой, — св. Аѳанасій, — прибавляетъ, что подъ парчевыми одѣяніями прекрасной царицы скрывались мохнатыя ноги съ козлиными копыт цами, ноги дьявола.. . Но это былъ не дьяволъ, — это была женщина, даже только тѣнь женщины, дочери великой богини, отъ которой убѣжать некуда, ибо она властвуетъ и въ пеще рахъ пустыни — тамъ, можетъ быть, сильнѣе всего, потому что въ пустынѣ ей помо гаетъ еще и воображеніе, — и въ морскихъ глубинахъ, и въ надзвѣздныхъ мірахъ, всюду. И борьба съ ней напрасна уже потому одному, что побѣдить ее значило бы побѣдить вѣчную жизнь. Старцы предполагаютъ, что побѣда надъ богиней будетъ какою-то новою, свѣтлою, надмірною жизнью, но — увы! — все это свидѣтельствуетъ только о томъ, что и старцы, сами того не подозрѣвая часто большіе поэты. Эта ихъ новая жизнь, какъ и лубочныя картинки, изображающія адъ и горящихъ въ немъ грѣшниковъ, и нирвана Будды, и Елисейскія Поля съ ихъ лугами асфоделей и миртовыми рощами — только красивая поэма, прекрасная фантазія, чарующій миражъ, не больше. Жизнь едина — и потому другой и нѣтъ — и побѣдить ее можетъ только смерть. Да и то едва ли: до сихъ поръ, по крайней мѣрѣ, и смерть ее не побѣдила. . . Вѣдь, если есть для чего-то въ жизни чума, холера, проказа, сыпной тифъ, зуб ная боль, боли родовыя, разрывныя пули, и шрапнель, и удушливые газы, то не въ правѣ ли человѣкъ для того, чтобы имѣть силы жить, уравновѣсить всѣ эти страда нія, всѣ эти ужасы цвѣтами нашихъ маленькихъ, пусть даже, какъ говорятъ мудрецы, преходящихъ, радостей? Не можетъ быть, чтобы эта коротенькая жизнь наша была дана намъ для того, чтобы мы всячески ломали и коверкали ее въ ожиданіи себѣ за эту глупость награды въ какой-то иной жизни! Несомнѣнно, она дана намъ для радости, для радованія, для свѣтлаго блаженства. Пусть даже Авторъ жизни, — не настоящій, не Великій Невѣдомый, а тотъ, котораго придумали старцы, — дѣйстви тельно, далъ намъ нелѣпую задачу оплевать и цвѣты, и звѣзды, и улыбки женщинъ, опозорить красоту, измучить себя, пусть, это его дѣло, а мое дѣло — возстать про тивъ безсмысленныхъ распоряженій этого тупого и злого идола, выдуманнаго стар цами, испортить его проклятый замыселъ въ самомъ корнѣ, помѣшать ему, возра довавшись этою жизнью до конца, до дна, до опьяненія, до восторга.. . Для чего буду я созерцать разложившійся трупъ или обглоданный временемъ гладкій черепъ, когда вокругъ меня росистый лугъ, въ голубомъ нѣжномъ небѣ воздушные замки облаковъ, а рядомъ со мною та, милая, безцѣнная, которая для меня краше и дороже всего? Для чего буду я вдыхать тяжелый запахъ склепа, когда вокругъ меня цвѣ тутъ ландыши и такъ вольно и легко льется въ душу свѣжій ароматъ сосны? Пусть уши мои ласкаетъ ея нѣжный смѣхъ, пусть руки мои наслаждаются шелкомъ тяже лыхъ косъ ея, пусть свѣжій, пахучій вѣтеръ ласкаетъ и нѣжитъ мое живое, радую-