b000002296

Venus Victrix. Я не помню имени того европейскаго — кажется, нѣмецкаго — скульптора, который создалъ чудную группу: предъ обнаженной женщиной стоитъ на колѣняхъ, въ позѣ безконечнаго обожанія, мужчина. Точно въ отвѣтъ на это прелестное про изведеніе Родэнъ далъ свою группу «l'Eternelle Idole»; въ ней идолъ — мужчина, а поклоняется ему, полная восторга, женщина. Намъ, мужчинамъ, кажется, что нѣмецкій художникъ болѣе правъ, что вѣчный идолъ міра это не мужчина, а жен щина, — можетъ быть, потому, что трудно намъ, слишкомъ хорошо знающимъ себя, представить себя въ положеніи идола. Правда, конечно, лежитъ въ совокупности обѣихъ этихъ концепцій: это лишь двѣ точки зрѣнія на то громадное, таинственное, прелестное и страшное явленіе въ жизни, которое называется половымъ чувствомъ или — какъ ни мало это нравится милому дѣдушкѣ Толстому — любовью.. . Все человѣчество, съ самыхъ раннихъ временъ до насъ, въ отношеніи любви- побѣдительницы рѣзко раздѣлилось на двѣ неравныхъ части: одна, огромная, вмѣстѣ съ поющими птицами, благоухающими цвѣтами, безъ борьбы покорными страсти животными, словомъ, со всѣмъ міромъ живыхъ, радостно, восторженно склоняетъ колѣни предъ изукрашеннымъ всей роскошью поэзіи и искусства престоломъ; дру гая, ничтожное меньшинство, одѣвшее на душу власяницу и питающая ее акридами старыхъ писаній, взбунтовалась, не желая покоряться капризной власти могучей богини, и прокляло и вотъ уже тысячелѣтія проклинаетъ ее на всѣхъ перекресткахъ. Они, бунтовщики эти, ставятъ ни во что погибельныя утѣхи тѣла, не желая понять, что погибельность не есть необходимое условіе утѣхи; имъ не нужны пестрые сва дебные хороводы бабочекъ надъ цвѣтущимъ лугомъ, не нужны весеннія зори, какъ жемчугами перевитыя соловьиною пѣснью, не нужны страстныя черныя ночи, — они хотятъ полнаго торжества свѣтлаго, какъ имъ кажется, духа человѣческаго надъ сумрачнымъ, какъ имъ кажется, полнымъ всякаго зла, царствомъ праха. Эти неумирающіе ѳиваидскіе старцы возстали, но на протяженіи вѣковъ, тыся челѣтій человѣческой исторіи мы нигдѣ и ни въ чемъ не видимъ ясныхъ и несомнѣн ныхъ слѣдовъ ихъ побѣды— напротивъ, попрежнему цвѣтутъ цвѣты и сіяютъ звѣзды, и звенитъ солнечная зелёная земля милымъ дѣтскимъ смѣхомъ и веселыми голосами. А если случайно мы отдернемъ ту темную, сумрачную завѣсу, которою отгородились они отъ цвѣтущаго жизнью солнечнаго міра, — въ житіяхъ святыхъ, во флоберов скомъ «Искушеніи ев. Антонія», въ изуродованныхъ г. Чертковымъ дневникахъ Толстого, — мы видимъ — увы! — не побѣдителей съ сіяющимъ челомъ, а самоистя зателей, мучениковъ, превратившихъ свою жизнь въ одну сплошную, неизбывную муку борьбы . . . безъ всякой надежды на побѣду I Они могутъ побѣдить на Мигъ, но только для того, чтобы потомъ снова и снова «пасть». И какъ они противорѣчатъ себѣ! Они прокляли вѣчную богиню, властвующую надъ вселенной и даровавшую жизнь и имъ, но всѣ они, отъ Христа до Толстого, съ нѣжностью необыкновенной благословили дѣтей. Они, радуясь, вознесли плодъ, проклиная въ то же время дерево, принесшее этотъ плодъ, женщину, вѣчную Пра матерь.. . И когда поближе заглянешь въ эти бунтующія души, то видишь, что на бунтъ подняло ихъ чувство какой-то личной обиды, затаенной ими въ своемъ, боль шею частью, хорошемъ, свѣтломъ, очень нѣжномъ сердцѣ. Женщина хороша уже потому одному, что отъ нея рождаются милыя дѣти, — казалось, должны были бы сказать они, но они видятъ, что женщина не такъ хороша, какъ бы имъ того хотѣ лось въ ихъ тяжкомъ, тайномъ обожаніи ея; имъ хотѣлось бы, чтобы она была дѣй ствительно лучезарной богиней, предъ которой они могли бы съ восторгомъ пасть