b000002296

сколько въ этихъ знакахъ подданничества и не нуждается, вѣдь . . . —строимъ ему изъ его же писаній какой-то высокоторжественный саркофагъ въ сорока томахъ. Будемъ изъ уваженія къ нимъ искренни предъ ними и предъ самими собой: то, что умерло въ нихъ, зароемъ съ уваженіемъ на страницахъ исторіи, а то, что живетъ, — да живетъ, освобожденное отъ дорожной пыли и могильнаго праха. Какъ фе никсъ, писатель, сгорая въ огнѣ временъ, долженъ вновь и вновь возрождаться изъ пламени очищеннымъ, просвѣтленнымъ и вѣчно юнымъ. . . Но кто же займется этимъ отборомъ жемчуга изъ — извините за прямое слово! — навозной кучи исписанной писателемъ бумаги? Разумѣется, не невѣжественный и жадный издатель, которому пріятны эти саркофаги въ сорокъ томовъ: чѣмъ саркофагъ помпезнѣе и тяжелѣе, тѣмъ выгоднѣе. Разумѣется, не академіи. Именно академіи-то и занимаются, главнымъ обра зомъ, этимъ бальзамированіемъ писательскихъ труповъ — посмотрите, какія могилы соорудила наша академія тому же Кольцову, вольному жаворонку степей, или Ни китину, просто и мило, точно на пастушеской жилейкѣ, воспѣвшему родную при роду! . . Именно академики-то и оставляютъ свои не всегда чистые слѣды на вдохно венныхъ страницахъ, въ родѣ того «примѣчателя», который осквернилъ своими при мѣчаніями чистыя воды вольнаго и бурнаго, какъ горный потокъ, Лермонтова. И Терекъ, прыгая, какъ львица Съ косматой гривой на хребтѣ . . . — бурлитъ, опьяненный красотой Кавказа и своего стиха, Лермонтовъ. «Постойте, постойте, виноватъ . . . — вмѣшивается примѣчатель. — Это обмолвка поэта : извѣ стно, что львицы гривы не имѣютъ . . . » И обданный этимъ ушатомъ холодныхъ примѣчаній, бѣдный читатель невольно съ грустью думаетъ: «пусть ужъ львицы Лермонтова имѣютъ не только гривы, но даже по два хвоста, — только бы не высовывались на этихъ страницахъ такъ не кстати эти длинныя уши. . .» Разумѣется, невозможно для этого отбора созвать какой-нибудь вселенскій чита тельскій соборъ, хотя бы потому, что вкусы мѣняются каждый день. . . Можетъ быть, лучше всего было бы разрѣшить этотъ вопросъ чисто-технически: надо издать всѣ вещи, даже самыя маленькія, до «играющей Адели» включительно, Пушкина, Лермонтова, Толстого, Достоевскаго и другихъ Божьей милостью поэтовъ и художниковъ отдѣльными маленькими выпусками одинаковаго формата, — пусть библіофилы и академики сооружаютъ изъ нихъ пирамиды полныхъ собраній сочи неній, въ которыхъ и упокоютъ мертваго для нихъ писателя, а мы любовно отберемъ себѣ то, что намъ дѣйствительно дорого, составимъ каждый себѣ своего живого Пушкина, своего живого Гоголя, своего живого Толстого, каждый для себя создадимъ а thing of Beauty, которая, по словамъ Рэскина, и будетъ для насъ а joy for ever. . . А писатели маленькіе и средніе пусть сами, еще при жизни, отберутъ для буду щаго свое лучшее, никогда не забывая великую истину: чѣмъ меньше отъ нихъ останется, тѣмъ лучше для людей и прежде всего для нихъ самихъ. Право, потомство будетъ намъ очень благодарно, если мы не будемъ разсказывать ему въ сорока то махъ, какъ мы видѣли на нижегородской выставкѣ «ученаго» тюленя и какъ мы записочками ласково звали нашихъ знакомыхъ попить чайку или разсуждали съ ними о XII или XX передвижной выставкѣ.. . Боюсь только, что не найдется писателей ни маленькихъ, ни среднихъ и всѣ, сопричисливъ себя къ лику безсмертныхъ, скромно предоставятъ дѣлать этотъ от боръ благодарному и изумленному потомству.. .