b000002296

явились ужасы переполненныхъ тюремъ и липкія, вонючія, окровавленныя гильо тины. Мало этого: гдѣ то въ глубинѣ азіатскихъ степей, на берегу лѣсистаго озера, околдованная любовью дикая дѣвушка торжественной лунной ночью отдалась своему возлюбленному, а чрезъ тридцать-сорокъ лѣтъ ея ребенокъ, назвавшись Атил лой, Тамерланомъ или Чингнзъ-Ханомъ, пропиталъ человѣческой кровью землю чуть не до самаго центра, — думала ли когда дикая дѣвушка, что ея любовь поро дитъ такихъ чудовищъ? Я могу выйти въ міръ къ людямъ съ самими искренними, самыми свѣтлыми намѣреніями, но что изъ нихъ выйдетъ, ни я, ни кто другой сказать не можетъ. «Человѣкъ судится по намѣреніямъ» — это, можетъ быть, и такъ, но тутъ дѣло совсѣмъ не въ томъ, какъ я буду судиться, а въ томъ, какъ отзовется на людяхъ моя дѣятельность. А разъ предвидѣть этого нельзя, то всякая наша дѣятельность должна, казалось бы, замирать при самомъ своемъ зарожденіи. Какъ что-нибудь дѣлать, когда ты никакъ не знаешь, что изъ твоихъ дѣлъ можетъ вырасти ? Ты засѣиваешь землю цвѣтами, а изъ нея вырастаютъ окровавленные мечи. . . Ты чуть прикоснулся къ ветхому зданію жизни человѣческой, и вдругъ посыпались кирпичи, рухнули мшистые своды и предъ тобой, вмѣсто свѣтлаго, полнаго радостныхъ гимновъ храма, котораго ты ожидалъ, только мертвыя развалины и тысячи труповъ, и проклятія женщинъ, и плачъ дѣтишекъ. . . Что же дѣлать? Выводъ какъ будто напрашивается самъ собой: твори хотя бы и маленькіе, но несомнѣнные плюсики въ жизни другихъ, которые дадутъ во всѣхъ этихъ мизерныхъ существованіяхъ перевѣсъ многимъ маленькимъ радостямъ, плюсикамъ, надъ огромнымъ тяжелымъ минусомъ жить. Накорми голоднаго, чтобы онъ сейчасъ же съ несомнѣнностью почувствовалъ радость насыщенія и твоей ласки, одѣнь холоднаго, чтобы онъ разомъ несомнѣнно почувствовалъ радость быть въ теплѣ и свѣтѣ, дай, если можешь, больному радость здоровья, съ тѣмъ поплачь, тому улыбнись, тому подари игрушку. . . Казалось бы, что все это хоть и маленькіе, но несомнѣнные плюсики, — да, но опять послѣдствія твоей дѣятельности могутъ быть самыми неожиданными: спасенный тобою отъ голодной смерти ребенокъ мо жетъ быть и Львомъ Толстымъ, который удивитъ міръ, и Францискомъ Ассизскимъ, который засыплетъ всю землю своими «Цвѣточками», но онъ можетъ быть и Емель кой Пугачемъ, и даже просто самымъ обыкновеннымъ разбойникомъ, который пой детъ — какъ бы на твоихъ ногахъ пойдетъ, — и за два рубля вырѣжетъ цѣлую семью, и ты надъ изуродованными трупиками дѣтей, загубленныхъ этимъ негодяемъ, бу дешь спрашивать себя, зачѣмъ же ты далъ ему жизнь, не лучше ли было бы тогда бросить его въ колодецъ.. . Толстой страшно боялся всякой «общественной» дѣятельности, которая обру шила на людей столько кровавыхъ бѣдствій, и онъ думалъ, что онъ нашелъ средство дать сердцу необходимую ему пищу для жизни и въ то же время избавиться отъ этихъ ужасающихъ общественныхъ катаклизмовъ. Но онъ только перенесъ эти катаклизмы съ площадей въ душу человѣческую, изъ общественныхъ сдѣлалъ ихъ индивидуальными; послѣдователи его совсѣмъ не знаютъ жизни-радости, а живутъ съ надорваннымъ сердцемъ, съ постоянной тревогой въ душѣ — то ли я дѣлаю, что надо? — живутъ жизнью мучениковъ, похожей на одинъ сплошной покаянный пса ломъ. Да развѣ жизнь дана намъ на это? Развѣ, если жизнь не радость, стоитъ ее жить? Внутренніе катаклизмы эти такъ же страшны, какъ и внѣшніе, потому что въ нихъ гибнетъ то, что въ жизни есть самаго драгоцѣннаго, — ея радость. . , Что же дѣлать? Что дѣлать?