b000002296

ное море. И, тоскуя, оно плететъ въ неволѣ нѣжную паутину грезъ, и утѣшается, и радуется, и убаюкиваетъ себя — вѣдь, счастье такъ близко, такъ возможно!. . И вдругъ пробужденіе, стѣны тюрьмы и взрывъ отчаянія: нѣтъ, все это только мечты — далеко лазурное море, далека вольная жизнь, и радость, и цвѣты!. . По чему? Почему вся радость отдана другимъ, а ему выпала на долю только эта тоска, эти слезы сердца въ тишинѣ безсонныхъ ночей? Почему, за что? И нѣтъ отвѣта изъ сумрака жизни, и покорно и робко склоняется сердце предъ волей суроваго рока и замолкаетъ. .. Но опять и опять сквозь печальный сумракъ въ лазурной дали встаетъ цвѣту щая земля, и плещутъ волны, и любимая зоветъ, обѣщая безоблачное счастье. И растутъ крылья у сердца, и свѣтлѣетъ вокругъ, и такъ хочется жить. . . Но вдали уже слышится тяжелая поступь неизбѣжнаго, которое, сѣя мракъ, надвигается все ближе и ближе. Робко и нѣжно звенитъ среди темныхъ надвигающихся тучъ ма ленькая пѣсня сердца человѣческаго, но черные величавые звуки затопляютъ ее со всѣхъ сторонъ, и замолкаетъ она, и гаснутъ грезы о волшебномъ далекомъ краѣ — котораго, можетъ быть, и нѣтъ нигдѣ! — и черная пѣсня реквіема, полная рыданій, покрываетъ собой все, и . . . . . . Унылыя равнины Восточной Пруссіи. Сѣрое, печальное небо плачетъ надъ обезображенной окровавленными окопами землей. Вдали, въ сумрачномъ туманѣ, подъ дождемъ чернѣетъ грубый, одинокій крестъ надъ могилой, въ которой лежитъ тотъ, кто такъ рвался къ морю и солнцу, чье письмо, уже пожелтѣвшее, я держу теперь въ рукахъ. . . Ос ень . Осень, осень. . . Ласточки уже отлетѣли, — только изрѣдка какая-нибудь за поздавшая торопливо и безпокойно пронесется надъ нашимъ хуторомъ. А вчера цѣлый день летѣли какіе-то ястреба.. . И въ лѣсу, который покрываетъ эти обсту пившія насъ со всѣхъ сторонъ горы, проступаетъ мѣстами, точно ржавчина, осенняя окраска. . . Осень. . . Осень въ жизни моей. . . Уже отлетѣли многія и многія ласточки прежнихъ радостей, отлетаютъ понемногу ястреба страстей и проступаетъ во всей жизни уста лость, и грусть, и желаніе отдохнуть.. . И передъ сномъ, предъ тѣмъ невѣдомымъ, что мы зовемъ смертью, внутренняя жизнь моя, какъ и эти горы, принимаетъ все болѣе и болѣе пышную окраску. . . А тамъ что — конецъ всему и навсегда или новая весна съ нѣжными подснѣжни ками и веселымъ шумомъ молодой листвы? Никто не знаетъ и никто никогда не узнаетъ.. . Всюду жизнь. . . Двадцать пять лѣтъ сидѣлъ онъ въ какой-то казенной палатѣ и, наконецъ, выр вался на волю. Семья обезпечена небольшой пенсіей, а онъ погруженъ весь въ устрой ство своего крошечнаго хуторка, мечтаетъ о новой жизни среди природы, о трудѣ, о воспитаніи дѣтей. . . Долгіе годы сидѣлъ онъ въ этихъ темныхъ, насквозь проку ренныхъ комнатахъ, писалъ какія-то пошлыя бумаги, а въ душѣ его теплилась эта