b000002296

Я думаю объ обычаѣ. Есть много прекрасныхъ обычаевъ, которыми, какъ дорогой, изящной инкру стаціей, изукрашена вся наша жизнь. Но въ концѣ-концовъ, что такое обычай? Обычай это извѣстный символическій актъ, которымъ мы хотимъ выразить то наше чувство, то наше внутреннее состояніе, которое мы въ извѣстной обстановкѣ, въ извѣстныхъ обстоятельствахъ испытываемъ или предполагается, что испытываемъ. Начало всякаго обычая — индивидуальныя переживанія того или другого лица, большею частью совершенно неизвѣстнаго, безслѣдно потонувшаго въ темной пучинѣ прошедшаго, такъ что, выполняя тотъ или другой обычай, мы, въ сущности, выра жаемъ то, что чувствовалъ другой. Конечно, радостно, прекрасно видѣть, какъ молодая, вся трепещущая вешней радостью, дѣвушка цѣлуется — какъ Катюша Маслова — на паперти съ безносымъ нищимъ, но не она тутъ главное дѣйствующее лицо, она тутъ творитъ только волю пославшаго ее неизвѣстнаго поэта и мыслителя, установившаго этотъ обычай гдѣ-то и когда-то, это его чувства братской любви, счастья воскресенія выражаетъ она, невольно и сама заражаясь таинственно сохра нившимся чувствомъ давно ушедшаго человѣка. Конечно, прекрасенъ унывный великопостный звонъ надъ грустной, еще мертвой землей, эти скорбные напѣвы, эти удивительныя молитвы, и глубокую печаль навѣваютъ они даже на насъ, плохо вѣрующихъ, но эта тоска, это смиреніе, это покаяніе — не наши.. . Конечно, прекра сенъ этотъ полыхающій на лѣсной полянѣ яркій огонь и съ веселымъ смѣхомъ пры гающія черезъ него дѣвушки, но . . . онѣ уже не знаютъ даже, зачѣмъ онѣ это дѣ лаютъ, — это знали лишь ихъ сестры-язычницы, которыя давнымъ-давно истлѣли уже въ землѣ. . . Красиваго много, но — все чужое. . . Отбросить прекрасный обычай, не замѣнивъ его ничѣмъ, печально — жизнь потускнѣетъ, но почему на мѣсто прекраснаго обычая, символа чьей-то прекрасной думы, чьего-то прекраснаго чувства, чьего-то прекраснаго хотѣнія, не поставить прекраснаго индивидуальнаго акта, выражающаго мое личное переживаніе, всегда новое, всегда неожиданное? Прелестно христосованіе молодой дѣвушки съ безно сымъ нищимъ на паперти, когда колдуетъ въ темнотѣ вешняя ночь и все вокругъ горитъ радостными огнями воскресенія, но еще прекраснѣе было бы, если бы эта дѣвушка, не дожидаясь, пока попы ударятъ въ колоколъ, подошла бы на улицѣ къ этому нищему и поцѣловала бы его — такъ, вдругъ, «зря», безъ всякаго повода, только потому, что много у нея въ душѣ радости жизни, желанія всѣхъ и все любить, всѣхъ и все обрадовать. Прекрасны огненныя пляски на лѣсной полянѣ, но для чего ждать непремѣнно Ивана Купалы, почему не сразу, не тотчасъ же, какъ этого захотѣлось? Почему мы такъ боимся быть вольными, почему мы такъ опасаемся быть прекрасными? Почему мы выражаемъ чувства тѣхъ, которыхъ уже нѣтъ, а не свои ? . . Но все же трижды да будутъ благословенны тѣ, — въ особенности жен щины — которые изъ вѣка въ вѣкъ передаютъ старый обычай, которыя блюдутъ живописную красоту быта, которые изъ вѣка въ вѣкъ пронесли тихіе огоньки Верб наго Воскресенья, и алыя, веселыя яйца Пасхи, и красный звонъ ея, и березки на Троицу, и огни Ивана Купалы, и круглые, какъ солнце, блины Масленицы, перваго весенняго языческаго праздника Возвращающагося Солнца, и рождественскихъ ряже ныхъ, и тихія, весеннія слезы на родныхъ могилкахъ въ Радуницу, и да будутъ про кляты тѣ въ пинжакахъ, которые съ кондачка отвергли эту наивную радость и кра соту, эти вѣчно прекрасныя игры и замѣнили ихъ сѣрой, безразличной пустыней. . . . . . Въ свѣжемъ воздухѣ стоялъ неуловимый запахъ фіалокъ, мѣрно вздыхало море, ласково грѣло солнышко, а въ моей душѣ росло желаніе видѣть жизнь пре-