b000002296

ногамъ, а если бы и этого было мало, я создалъ бы для нея другой міръ, еще болѣе роскошный и великій. . . Для нея я забылъ бы лазурныя бездны моихъ небесъ и, преклонивъ предъ ней колѣна, я отдалъ бы ей всю свою мощь, всю славу, всю сво боду, все безсмертіе. . . Въ развалинахъ вдругъ дико захохоталъ филинъ. Я вздрогнулъ и поднялъ глаза. Прямо на меня смотрѣлъ изъ-за густого куста сатиръ и на каменномъ лицѣ его играла язвительная улыбка. . . — Пройдемся . . . — сказалъ я. Сатиръ проводилъ насъ своей улыбкой. А соловей все пѣлъ; серебряная ночь вся пылала страстью. И — зеленая бесѣдка скрыла насъ подъ своимъ сводомъ и отъ звѣздъ, и отъ старыхъ великановъ, и отъ нѣжныхъ тѣней въ развалинахъ — можетъ быть, то были феи, русалки, не знаю. . . Лишь луна, пробившись сквозь зеленую чащу, остановила свой лучъ на золотистой головкѣ и, играя въ волосахъ, окружила ее свѣтлымъ ореоломъ, — то луна вѣнчала любовь. Мы вышли изъ бесѣдки, — прямо мнѣ въ лицо, ярко освѣщенный луной, дико и беззвучно хохоталъ сатиръ. Еще мгновеніе — и голова его, размозженная кам немъ, лежала въ осколкахъ у моихъ ногъ. . . И, наконецъ, она сказала то, чего я такъ боялся: — Теперь мнѣ пора, милый. Простимся и . . . И на глазахъ ея засверкали слезы. Стоя надъ осколками разбитаго сатира, мы сжимали одинъ другого въ объятіяхъ страданія, шептали безсвязныя клятвы, обѣщанія, полныя горечи и огня. . . И — разстались. . . Луна усталая и томная спускалась за далекіе холмы. Робко, какъ стыдливый румянецъ на щекахъ дѣвушки, почуявшей впервые горячее дыханіе любви, загора лась на востокѣ заря. Все затихло, набираясь силъ для зарождающагося дня, только старый паркъ все шепталъ и шепталъ такъ же тихо и торжественно. Богиня такъ же грустила на своемъ островкѣ, точно ее не радовало рожденіе новаго дня, — много она видѣла ихъ, этихъ новыхъ дней! Въ серебристомъ полусумракѣ тамъ, у зеленой бесѣдки, на заросшей дорожкѣ бѣлѣли осколки разбитаго сатира. Я тихо вышелъ изъ стараго, забытаго парка. . . Быстро пронеслось надъ землей веселое лѣто, осенью повисло надъ ней низкое сѣрое небо и лилъ дождь, потомъ окутали ее пушистые снѣга и— вновь зацвѣла весна. Быстро пронеслись для меня дни солнечнаго счастья; ихъ смѣнили дни одино чества, тоски, камнемъ лежащей на сердцѣ, потомъ холодъ мертваго равнодушія ко всему сковалъ мою душу, но счастье не похоже на весну, — оно не вернулось. . . Я потерялъ ее и вмѣстѣ съ ней потерялъ и свою мечту найти когда-либо женщину, которая смѣялась бы моимъ смѣхомъ и плакала бы моими слезами. Я вспомнилъ стариковъ-великановъ, и мнѣ захотѣлось вновь побывать тамъ. Я вернулся въ старый, запущенный паркъ. Боже, какъ хорошо тутъ! . . Задумчивый, притихшій, я тихо шелъ заросшими дорожками по берегу озера. Вотъ та каменная скамейка, вотъ бесѣдка, — она раз рослась еще гуще, — вотъ, . . — Что это? .. Прямо предо мной въ травѣ валялись осколки разбитаго мной сатира. Что-то кольнуло меня въ сердце, и я быстро нагнулся и бережно подобралъ безобразные куски, словно это были останки дорогого друга. . . И вотъ съ обломками въ рукахъ