b000002296

Я не нахожу границъ себѣ — и потому, что я, какъ и всякій человѣкъ, безбреженъ, и потому, что я слишкомъ долго вѣрилъ уже ушедшимъ, которые, даже совсѣмъ не зная меня, говорили мнѣ: ты вотъ то-то и вотъ то-то, ты долженъ дѣлать вотъ то-то и вотъ то-то. Л я совсѣмъ и не то, и не это, я — я и только я и дѣлать я долженъ совсѣмъ не то, что мнѣ ука зываетъ другой человѣкъ, кто бы онъ ни былъ, а то, что долженъ дѣлать я, какъ мнѣ самому это открывается. Я жилъ по чужому паспорту, съ чужимъ лицомъ, по чужой указкѣ и это было мучительно. И какъ только я понялъ, что главное въ моей жизни это я, такъ мнѣ стало легко и радостно. Я родился, какъ я, но меня стерли понемногу, замѣнивъ какою-то трафареткой. Теперь, когда у меня уже засеребрилась на вискахъ сѣдина, вотъ я снова рождаюсь въ жизнь свободнымъ и все никакъ не могу найти границъ своихъ. И меня заливаетъ чувство радости отъ сознанія этой воли, этой шири. . . Разбитый сатиръ. Потемнѣлъ старый запущенный паркъ. Солнце скрылось за далекими холмами. Нѣжный сѣдой туманъ поднялся отъ земли и поползъ между старыми великанами, цѣпляясь за ихъ могучіе стволы, за вѣтви. . . Все затихло.. . Поднялась полная луна надъ заснувшей землею, и изъ серебристаго полусумрака блѣдными пятнами выступили развалины стариннаго дворца на широкой полянѣ въ глубинѣ стараго парка. Темный бархатный мохъ окутывалъ безпорядочно наваленные среди высо кихъ травъ камни и — улыбка на мертвомъ лицѣ — цвѣты поднимали свои вѣнчики къ темному небу, въ которомъ зажигались уже далекія звѣзды; большое озеро тихо дремало среди густыхъ камышей и пышныхъ кувшинокъ. Бѣлая статуя богини, въ полуразрушенной ротондѣ на островкѣ, слегка наклонилась впередъ, словно желая посмотрѣть свое отраженіе въ водѣ: такъ же ли еще хороша она, какъ въ былые годы? Но не видно ей себя — большой кустъ черемухи, издающій головокружи тельный ароматъ, мѣшаетъ ей заглянуть въ зеркало. И богиня грустно склонила свою изящную головку да такъ и застыла, грустная среди грустныхъ развалинъ, въ глубинѣ стараго, заброшеннаго парка.. . И вдругъ запѣлъ соловей. . . И звуки его пѣсни точно разбудили мертвыя развалины. Точно что-то неясное колыхнулось между камней, и тамъ, и тамъ, — точно какія-то блѣдныя тѣни нѣжной гирляндой пронеслись надъ поляной. А пѣснь все крѣпла и крѣпла. Бурными волнами рвалась страсть изъ груди царя-музы- канта. . . И мнѣ было такъ томительно ждать, такъ томительно. . . Но она пришла.. . И съ первымъ поцѣлуемъ ея еще страстнѣе залился соловей, жарче задышала вешняя ночь, ярче заблистали звѣзды. . . Медленными шагами, обнявшись, бродили мы по берегамъ спящаго озера и слушали тихія сказки старыхъ великановъ о быломъ, и въ блескѣ звѣздъ видѣли благословеніе нашей любви, и точно слышали музыку ихъ въ безконечныхъ безднахъ вселенной. И эта ночь — послѣдняя ночь — пьянила меня. Весь охваченный сладкой мукой, я говорилъ ей о своей любви и никакъ не могъ сказать всего, что было во мнѣ. . . О, если бы я былъ богомъ, изъ опаловыхъ облаковъ заката я построилъ бы храмъ для нея, я одѣлъ бы ее багрянцей зари, я заставилъ бы звѣзды пѣть гимны ей и, среди громовъ и блеска молній, я говорилъ бы ей о моей любви.. . Я положилъ бы весь міръ къ ея