b000002296

Идущіе за Нимъ не найдутъ покоя — можетъ быть, лишь короткій мигъ слад каго забвенія найдутъ они у ногъ Его. И вообще, чѣмъ больше живешь, тѣмъ болѣе и болѣе убѣждаешься, какъ мудро сказалъ кто-то неизвѣстный: «не ищите себѣ покоя на землѣ, ибо въ поискахъ этихъ много безпокойства», ибо убиваютъ эти поиски и послѣднія крохи покоя, которыя остаются у бѣднаго, запутавшагося во всякой чепухѣ человѣчества. Можетъ быть, единственное вѣрное прибѣжище чело вѣка, гдѣ онъ навѣрное уже найдетъ покой, это только Смерть, и какъ глупъ былъ тотъ наивный, опьяненный жизнью человѣкъ, который впервые представилъ ее себѣ въ видѣ безобразнаго скелета со страшной косой. Смерть это блѣдная, чернокудрая красавица въ вѣнкѣ изъ красныхъ маковъ, дающихъ забвеніе, съ загадочной улыбкой бродящая по спящимъ лугамъ асфоделей, среди черныхъ кипарисовъ и развалинъ, заплетенныхъ плющемъ, на берегахъ стеклянно-неподвижныхъ океановъ. И сладко человѣку уйти на тѣ берега, которыя не знаютъ мятежныхъ волнъ, побродить среди блѣдныхъ цвѣтовъ, не знающихъ солнца, и утонуть въ тоскѣ бездонныхъ глазъ пре красной царевны, не знающей ни любви, ни ненависти, а только одну безмѣрную грусть-тоску о несбыточномъ и огромномъ . . . можетъ быть, о жизни, не знающей покоя, пестрой и шумной! . . Душа человѣческая. Я вошелъ въ маленькую, пахнущую сухимъ деревомъ, нагрѣтую солнцемъ ка бинку морской купальни и сталъ медленно раздѣваться, лѣниво разглядывая тѣ надписи, что оставили купальщики по сѣрымъ, обвѣтреннымъ стѣнамъ. Это занятіе было и противно немного, и въ то же время было въ немъ что-то привлекательное: хотѣлось подглядѣть въ этихъ надписяхъ обнаженную душу человѣческую, сбро сившую съ себя тутъ, если не всѣ, то очень многіе покровы. Прежде всего и рѣзче всего бросается въ глаза, среди этихъ безчисленныхъ автографовъ, безмѣрная жажда женщины: тутъ и ея имена, и ругательства по ея адресу, и смутныя контуры ея тѣла, и безконечныя повторенія изображенія поло выхъ органовъ. И видно, что художники эти даже и не догадываются о томъ величіи, которымъ исполнены были эти органы въ представленіи древнихъ, поклонявшихся имъ, какъ источнику безбрежной жизни, обоготворявшихъ ихъ съ восторгомъ без предѣльнымъ. Тутъ во всемъ этомъ сказывается что-то невѣроятно французское, польдекоковское, сальное до отвращенія и пошлое до нестерпимости, развратно обезьянье, но стоящее, однако, какъ видится, на первомъ мѣстѣ въ душѣ современ наго человѣка, занимающее самую огромную часть ея. И чуется темное желаніе кого-то оскорбить, на что-то плюнуть, внести въ жизнь и свою, пусть небольшую, долю грязи, глупости, преступленія.. . На заказъ нельзя было бы придумать всего того безобразія, которое такъ вольно, такъ свободно льется тутъ на стѣнки кабинки изъ души человѣческой въ то время, какъ сверху ласково смотритъ всевидящее голубое око жаркаго неба на эти невинныя игры своихъ дѣтей. . . И спрашиваешь себя: бывалъ ли когда въ такихъ кабинкахъ и милый, славный Тертулліанъ, увѣрявшій насъ, что душа человѣческая въ сущности своей христіанка, и пророкъ Исаія съ его золотыми мечтами, и тотъ же нашъ удивительный въ своемъ геніи и въ своей наивности Толстой? Если они бывали, если они все это видали, то какъ же повернулся у нихъ языкъ сказать то, что они говорили намъ, авторамъ этихъ стѣнныхъ надписей, которыя вѣдь совершенно одинаковы и на стѣнахъ этой