b000002296

строющихъ за моремъ свои волшебные замки ? А тишина эта необыкновенная, а эта тихая, безбрежная радость и любовь, заливающія душу? А-а, какое это счастье: жить и дышать! . . — Новый законъ . . . — бубнитъ равнодушный голосъ. — И скоро человѣчество, все человѣчество приметъ его и наступитъ новая жизнь на землѣ, полная любви ко всему. . . И время это близко, оно придетъ . . . — говоритъ мой собесѣдникъ, сидя спиной къ морю. — Оно придетъ. . . Я тихо разсмѣялся въ душѣ: оно давнымъ-давно пришло, — захотѣлось мнѣ крикнуть ему, — пришло въ тотъ день, когда надъ первой зеленой травкой земли, надъ молодыми голубыми волнами ея засіялъ первый золотой тихій вечеръ, но вы проспали все это, вы ко всему этому сѣли спиной! Онъ что-то все бубнилъ, а я молчалъ и вмѣстѣ со всей этой зеленой чаровницей землей, одѣвшейся въ золото и пурпуръ вечера, плакалъ невидимыми слезами предъ престоломъ Непостижимаго, слезами любви безконечной и невыразимой радости и блаженства. . . Изъ окна вагона. На зазеленѣвшей насыпи стоитъ молоденькая казачка. Стройное тѣло ея скрыто подъ пестрымъ и простымъ деревенскимъ нарядомъ; черные волосы обрамляютъ пре лестный овалъ лица; алыя губы ея, ея прекрасные черные глаза смѣются. Не видя никого изъ насъ въ отдѣльности — курьерскій поѣздъ несется съ бѣшеной быстротой, — она машетъ намъ, смѣясь, зеленой вѣткой и — въ одно мгновеніе исчезаетъ изъ глазъ навсегда, навсегда.. . И не я заставлю горячо забиться это молодое, полное свѣтлой, весенней жизни , сердце, не для меня засіяютъ любовью звѣзды этихъ прекрасныхъ глазъ, не для меня вся эта молодость, и красота, и жажда счастья, не для меня, не для меня, не для меня! Ну, что же, пусть для другого. . . Развѣ отъ этого жизнь будетъ менѣе прекрасна ? Развѣ не такъ же радостно будетъ весной зеленая земля? Да, конечно, но все же въ сердцѣ моемъ вдругъ, какъ осенній вѣтеръ, запѣла грусть.. . Ver Sacrum. У древнихъ римлянъ существовалъ обычай: въ случаѣ какого-нибудь тяжелаго общественнаго бѣдствія народъ давалъ торжественное обѣщаніе посвятить всѣхъ родившихся въ этомъ году дѣтей богамъ. Они росли, какъ и всѣ дѣти, но какъ только достигали они двадцатилѣтняго возраста, ранней весной, I Марта, всѣ они собира лись вмѣстѣ и, поднявъ знамена съ изображеніемъ волка и дятла, порвавъ разъ на всегда всякія связи съ остающимися, уходили въ даль, куда глаза глядятъ. Веселое, блистающее солнце весны, священной весны, — Ver Sacrum, — первыя маргаритки на чуть зазеленѣвшихся поляхъ, манящія, какъ и теперь, больше, чѣмъ теперь, дали и по солнечнымъ, едва замѣтнымъ дорогамъ идетъ эта молодая толпа, идетъ недѣлю, идетъ мѣсяцъ, идетъ годъ, идетъ до тѣхъ поръ, пока не придетъ на мѣсто, которое понравится ей для постояннаго поселенія. И пѣсни, и опасности, и любовь въ сіяніи звѣздъ, и смерть среди цвѣтовъ, и горы, и рѣки, и глушь, и восторгъ. . .