b000002296

перетаскала она у него куръ уже, — схватилъ ружье, и грянулъ выстрѣлъ, и вся окровавленная шакалка ткнулась носомъ въ горячую пыль дороги. Человѣкъ подошелъ къ ней, уже дрожавшей послѣднею дрожью, и по отвис шимъ сосцамъ ея понялъ, что у нея гдѣ-то тутъ въ горахъ дѣти, которыя ждутъ ея. И то большое сердце, что вложила въ грудь его Праматерь, заныло болью нестерпи мой: ему было жаль погибшей за дѣтей матери, жаль осиротѣвшихъ дѣтей. У него и самого были дѣти, онъ зналъ, что такое страданіе ребенка для родившихъ его. И заговорили въ немъ два вѣковѣчныхъ голоса: — Это говоритъ только слабость твоя. Жизнь есть борьба неустанная, и только вооруженной рукой, только хитрой, изощренной мыслью можешь ты удержать свое мѣсто на солнышкѣ. Переживаетъ наиболѣе приспособленный, а менѣе приспосо бленный обреченъ на гибель. Результатъ этого величественнаго закона — совер шенствованіе всего живущаго. И другой голосъ сказалъ: — Жизнь есть любовь, и то, что ты сдѣлалъ, преступленіе. Кровь эта ляжетъ на душу твою и дѣтей твоихъ. Если въ грудь твою вложено болѣе широкое и болѣе горячее сердце, то не для того, чтобы ты попиралъ его, а для того, чтобы разжегъ его пламя въ огонь необъятный. Ты говоришь, что эти куры кормили дѣтей твоихъ? Ну, такъ что же ? Жертвуй дѣтьми твоими, ибо какова же любовь безъ жертвы ? И человѣкъ стоялъ и не зналъ, что ему дѣлать. Было жаль убитую шакалку, было жаль задавленнаго ею цыпленка, было жаль бьющуюся въ душевной агоніи насѣдку, было жаль своихъ дѣтей. Пожалѣть всѣхъ въ равной степени было никакъ нельзя, такъ какъ интересы всѣхъ этихъ существъ были противоположны, и для того, чтобы жили одни, надо было неизбѣжно, чтобы умерли другія. Пожалѣть же кого-нибудь одного значило принести въ жертву другихъ, т. е. раздавить свое живое сердце, посмѣяться надъ всѣмъ, что въ немъ было самаго свѣтлаго и дорогого. И онъ мучился. А Праматерь въ зеленыхъ одеждахъ, въ сверкающемъ вѣнцѣ вѣчныхъ ледниковъ, подъ голубымъ сверкающимъ балдахиномъ сидѣла на вѣковѣчномъ тронѣ своемъ и глубокими очами своими смотрѣла на задушеннаго цыпленка, на окровавленнаго шакала, на бьющуюся насѣдку, на истекающее кровью сердце человѣческое и съ улыбкой, въ которой была скрыта горечь глубокая, говорила: — Ну, ну, что же дѣлать ? . . Устраивайтесь какъ-нибудь. . . М олчан іе. Какой вечеръ! . . Какая тишина, какая красота! . . Предо мной спиной къ морю — они всегда садятся почему-то спиной къ морю — сидитъ пожилой человѣкъ въ сильныхъ очкахъ и говоритъ, говоритъ, говоритъ. . . Я, полузакрывъ глаза, смотрю мимо него въ голубую даль и, грѣшенъ, только дѣлаю видъ, что слушаю. — Люби Бога и ближняго — это было еще до Моисея . . . — бубнитъ онъ, и мнѣ кажется, что изо рта его падаютъ съ глухимъ стукомъ какіе-то уродливые обрубки, какія-то полѣнья. — Это все моисеевщина. Но со Христа настало другое время, новый законъ: люби врага своего. . . И я всѣмъ существомъ своимъ чувствую, что онъ лжетъ, что для него это только слова, только слова, — какъ можетъ онъ любить врага своего, когда онъ не любитъ этого вечера, этой затаившейся въ сіяніи глади морской, этихъ опаловыхъ облаковъ,