b000002296

ихъ во всей ихъ глубинѣ и значеніи, то не было бы у насъ злобы къ его монстрамъ и не проклинали бы мы нашего прошлаго. Тутъ, если проклинать, то надо про­ клинать и себя, а не проклинаешь себя, пожалѣй и ихъ.. . Они совсѣмъ не были такъ плохи, какъ это намъ кажется, и мы совсѣмъ не такъ ужъ хороши, какъ это намъ хотѣлось бы представлять себѣ. . . «Пониманіе значитъ прощеніе и примиреніе разомъ», сказалъ большой человѣкъ, А. И. Герценъ. Тихо шелестѣли вѣковыя липы, бродилъ въ темныхъ аллеяхъ лунный свѣтъ, высоко среди звѣздъ стоялъ на одной ногѣ аистъ и думалъ свою думу, а въ моей душѣ былъ миръ, грусть и любовь къ тѣмъ, которыхъ уже нѣтъ. . . На волю. Дождь, метель, морозъ, все вмѣстѣ и ничего. Чувствуешь, что распускаться тутъ нельзя. И не только ничего: ночью, когда подъѣзжали къ Перевалу, изъ при­ дорожнаго лѣса выскочили и бросились на нашихъ собакъ волки. И не только не было никакого страха, — напротивъ, чувство какой-то моральной подобранности, какая-то веселящая жуть. Еще давно, на медвѣжьей охотѣ, я замѣтилъ въ себѣ одну черточку: пока звѣря нѣтъ, пока онъ гдѣ-то вотъ тутъ, а гдѣ, неизвѣстно, я испытывалъ большой страхъ, но какъ только онъ показывался, какъ только вся опасность сосредоточивалась въ одномъ опредѣленномъ мѣстѣ, такъ сразу весь страхъ проходилъ, и я становился какъ желѣзный. Такъ было и теперь: никакого страха, а полная и веселая готовность дать отпоръ. Но собаки сами мужественно справились и разогнали волковъ.. . , И какъ иногда хочется вырваться на эту вольную жизнь! . . Меньше писать, меньше думать, меньше вариться въ собственномъ соку и больше жить, широко, дико, съ морозами, съ вьюгами, съ волками, съ усталостью физической, съ голодомъ... Я часто втихомолку тоскую и плачу по этой жизни, какъ дикій звѣрь въ клѣткѣ... При ликованіи утреннихъ звѣздъ. Прошло четыре года со дня ея ухода отъ меня, четыре года! . . Тѣ же слезы, та же боль души, тѣ же безотвѣтные вопросы въ Безконечность и — то же молчаніе отъ вѣка. Куда она такъ ушла, зачѣмъ оторвали ее такъ отъ меня, зачѣмъ все это было, эта милая солнечная жизнь ея, эти ужасныя страданія, эта ни на что ненуж­ ная смерть ? . . Четыре года думалъ, четыре года читалъ, но ничего, рѣшительно ничего новаго не вычиталъ и стою на мертвой точкѣ и буду стоять, знаю, до смерти, какъ стоитъ на ней все человѣчество уже тысячелѣтія. «Кто умножаетъ познанія, умножаетъ только скорбь», — вотъ умныя слова, которыя записаны тысячи лѣтъ тому назадъ. Весь нашъ умственный трудъ сводится въ концѣ концовъ только къ тому, что мы все яснѣе и яснѣе узнаемъ, что ничего мы не знаемъ и ничего никогда узнать не можемъ. . . Вотъ на-дняхъ читалъ въ одной многодумной книгѣ сожалѣнія о томъ, что вотъ варвары сожгли Александрійскую библіотеку. Нѣтъ, это горе не­ большое и, право, если бы я былъ тамъ въ такія вотъ минуты, я не пожалѣлъ бы для нея лишней головешки. Бумага, бумага, только бумага. . . Я взялъ Библію, книгу Іова.. . Нѣтъ, слишкомъ много словъ и въ ней! . . И что за странный конецъ: и Богъ утѣшилъ Іова, далъ ему вмѣсто 1000 овецъ — 2000,