b000002296

Т а й н а . Изъ-за горъ полнялась полная луна, на которую, на всѣ эти горы и мертвыя долины, я недавно смотрѣлъ въ телескопъ. Мертвая, ничего нѣтъ. . . И пройдутъ тысячелѣтія и такъ же съ какой-нибудь звѣзды будутъ смотрѣть на мертвую землю и будутъ такъ же спрашивать: была ли на ней жизнь когда-нибудь ? Какая ? Или ничего не было, какъ нѣтъ и въ настоящее время ? А вѣдь на землѣ былъ Христосъ, наше искусство, наша удивительная музыка, вся эта огромная удивительная исторія! . . Наконецъ, былъ, вѣдь, я, эта вотъ моя дорогая могилка, эта вотъ моя тоска. Какъ могутъ они спрашивать, былъ ли я? А я, я гдѣ буду въ то время со всѣми своими радостями, страданіями, надеж дами ? На всѣхъ путяхъ мысли тайна и тайна!. . Въ забытой усадьбѣ. Тихая, свѣтлая августовская ночь.. . Облитые луннымъ сіяніемъ, тихо грезятъ о быломъ вѣковые дубы липы, сосны, стараго, запущеннаго парка. Гдѣ-то въ глу бинѣ его жалобно плачетъ сова. На высокой липѣ, надъ старымъ домикомъ стоитъ въ своемъ огромномъ гнѣздѣ аистъ. . . Все тихо, прекрасно и грустно. . . Я лежу въ небольшой комнаткѣ на убогой постели, сооруженной кое-какъ сторожемъ, и смотрю на залитый луннымъ свѣтомъ дивный паркъ, и мысли плывутъ въ моей головѣ одна за другой, какъ эти легкія облачка въ глубинѣ ночного неба... Я думаю о прошломъ, о которомъ говоритъ тутъ все, и, странное дѣло, все, что въ немъ было тяжелаго, мрачнаго, все какъ-то исчезло, а осталась только красота его, его какая-то наивная прелесть, его величавое значеніе, — значеніе всякой мо гилы величаво. Мы воспитали въ своемъ сердцѣ дикую ненависть къ этому прош лому, но Злобою сердце питаться устало, Правды въ ней много, да радости мало . . . — сказалъ Некрасовъ и сказалъ невѣрно. Я сказалъ бы иначе: Злобою сердце питаться устало, — Правды въ ней нѣтъ, да и радости м ало ... Когда римляне послѣ жестокихъ боевъ взяли, наконецъ, разрушенный Іеруса лимъ, они не могли придумать ничего лучшаго, какъ пройти плугомъ по тому мѣсту, гдѣ стоялъ нѣкогда храмъ Соломона. Я не сдѣлалъ бы этого. Я обнесъ бы это мѣсто высокой оградой и написалъ бы на ней: «путникъ, здѣсь стоялъ нѣкогда храмъ враговъ моихъ, — обнажи твою голову. . .» Прошлое: крѣпостное право, Салтычиха, мертвыя души, Ноздревы, Собакевичи, Сквозники! . . Да, вѣдь, это же уродство представлять его себѣ только въ этихъ тонахъ! Такъ же люди любили тогда красоту, такъ же стремились къ правдѣ, такъ же страдали, такъ же сіяла тогда луна, обливая своимъ свѣтомъ величавыя липы стараго парка, подъ сводами которыхъ милая Татьяна переживала первыя свѣтлыя волненія любви. ... Мертвыя души, Ревизоръ — это самыя оболганныя, самыя непонятыя книги. «Что смѣетесь? Надъ собой смѣетесь. ..» — крикнулъ намъ Гоголь, смѣющимся и злобствующимъ, и мы до странности не замѣтили этихъ словъ. Если бы бы поняли