b000002296

Въ развалинахъ Помпеи. Тихо, грустно. . . Тишина и грусть и въ этихъ развалинахъ, и въ тепломъ небѣ, что грѣетъ и нѣжитъ ихъ, и въ Везувіи, съ вершины котораго тихо поднимается бѣлый дымъ — словно великанъ приноситъ тамъ жертву божеству, искупая свое преступленіе. Легкій вѣтерокъ шелеститъ травой и доноситъ до насъ запахъ цвѣту щаго гдѣ-то жасмина, который такъ идетъ къ этому глубокому сну мертваго города. На обломокъ тысячелѣтней колонны спустились двѣ бабочки. Онѣ нѣжно ласкаютъ одна другую крылышками и видно, что онѣ счастливы своей любовью, этимъ солнцемъ и тепломъ. А надъ ними, на стѣнѣ развалившагося дома Cecilius’а Jucundus’а полустертая надпись: «Да будетъ счастливъ тотъ, кто любитъ, несчастливъ тотъ, кто не умѣетъ любитъ, и да дважды погибнетъ тотъ, кто препятствуетъ любить .» И со свѣтлой улыбкой она — та, которую я тогда любилъ, — сказала мнѣ: — Посмотри, милый, какъ трогателенъ видъ этихъ бабочекъ на древней колоннѣ: красота и любовь на смерти и разрушеніи. . . И, въ сущности, гдѣ разница между этами бабочками и тѣмъ народомъ, который когда-то создалъ эту колонну? Завтра бабочки умрутъ, отъ нихъ не останется и слѣда, какъ не осталось и слѣда отъ тѣхъ людей, какъ не останется ничего и отъ насъ. А пока — будемъ, какъ бабочки, милый!.. Будемъ съ радостной душой наслаждаться солнцемъ и цвѣтами, сказками моря и нашей любовью. . . И она обняла меня. . . И я, — я тогда былъ совсѣмъ язычникомъ, — опустился, полный смятенія, къ ея ногамъ и говорилъ ей о моей любви. .. А кругомъ лежали озаренныя розовымъ свѣтомъ зари мертвыя развалины и духъ Сесіііш’а Іиешніш’а съ грустной и немножко насмѣшливой улыбкой внималъ словамъ любвн, тихо таявшимъ въ вечерней тишинѣ. . . Н а м о ги л кѣ. Необыкновенная тишина.. . Затихъ вѣтеръ, затихло море, люди, птицы, все. . . И я чувствую, что весь этотъ тихій, золотисто-розовый міръ — Я. Вотъ я усталъ за день, и это вечерѣетъ не отъ захода солнца, а усталость моя есть такое міровое явленіе, которое проявляется тѣмъ, что солнце заходитъ, горитъ заря, зажигаются звѣзды. Мой сонъ совсѣмъ не то, что я лежу вотъ на кровати и сплю, а мой сонъ — это звѣздные хороводы, и чертящіе небо метеоры, и крикъ совы въ заросляхъ, и вздохи ночного вѣтра.. . И мой день это не работа въ моемъ саду, не эти вотъ мимолетныя записи, не болтовня съ дѣтишками, а все, что совершается въ мірѣ, какъ будто для себя, но на самомъ дѣлѣ для меня, — не на землѣ только, а въ мірѣ, — готовое проявиться каждое мгновеніе въ моемъ сознаніи, какъ только оно оторвется отъ дѣтей, отъ этой бумаги, отъ этой тихой могилки и направится туда. Я не говорю, что это истина, —я не знаю, что такое истина, — я говорю лишь, что все это прошло моей душой этимъ тихимъ вечеромъ и растаяло, какъ въ лучахъ заката таютъ вонъ тѣ легкія облака надъ моремъ.. .