b000002296

страстью, и потому они въ большинствѣ случаевъ совсѣмъ не говорятъ о томъ, что самая суть души его порочна, между тѣмъ какъ маленькіе грѣхи, растущіе въ жизни какъ бы сами собою, какъ опенки на гниломъ пнѣ, и говорятъ какъ разъ о томъ, что душа человѣка не въ порядкѣ, что ее надо особенно почистить. Двѣ истины. Къ сорока годамъ своем жизни я узналъ двѣ важныхъ истины. Первая истина въ томъ, что люди въ массѣ совсѣмъ не желаютъ знать никакой истины. Тьмы низкихъ истинъ намъ дороже Насъ возвышающій обманъ, — сказалъ поэтъ и сказалъ невѣрно. Я сказалъ бы иначе: тьмы высокихъ истинъ намъ дороже насъ принижающій обманъ. Нѣтъ для человѣка вещи болѣе непріятной и неудобной, какъ истина. И это — истина первая. Вторая истина въ томъ, что если у тебя все-таки зудитъ сообщить людямъ то, что ты считаешь истиной, то ты долженъ не только обладать ею, но, главное, еще умѣть сообщить ее людямъ. А для этого первое условіе — подстелить соломки, закутать истину ваткой такъ, чтобы она не кололась. Иначе ничего не выйдетъ, Я не говорю уже о возможности Голгоѳы или чаши съ цикутой — все это мигъ одинъ и нисколько не страшнѣе горловой чахотки, — а то, что никто тебя и слушать не станетъ и вся твоя истина останется при тебѣ, истина и — горечь. . . Туманное утро. Прелестное утро. . . Туманно и необыкновенно тихо, настолько тихо, что слышно паденіе листьевъ въ глубинѣ лѣса. Я подрѣзываю свой садъ, рядомъ дѣтишки копо шатся что-то въ землѣ. Сѣрое тихое море, сѣрое тихое небо дышитъ покоемъ и гру стью. Надъ головами изрѣдка проносятся съ сѣвера стайки дроздовъ-рябинниковъ съ своимъ характернымъ цоканьемъ. А въ воздухѣ стоитъ и не проходитъ ровный, удивительно пріятный запахъ опавшей листвы и влажной земли. . . И на душѣ тихо, тихо и грустно, и никуда, никуда не хочется, никуда, и ничего, и никого. . . „Morceaux moscovites.“ R. Rolland въ своемъ огромномъ романѣ «Jean Christoph», говоря о музыкѣ, съ легкимъ презрѣніемъ отзывается о разныхъ «morceaux moscovites», которыя—страшно сказать — играются иногда въ концертахъ рядомъ съ вещами Бетховена или Мо царта. Какъ смѣшно и неожиданно со стороны такого умнаго человѣка это презрѣ ніе къ искусству, котораго онъ просто не понимаетъ, до котораго онъ еще не расши рился душой. У всякаго народа, у всякаго человѣка во всякій возрастъ его, во всякую эпоху — своя музыка. Эти презрѣнные «morceaux moscovites» — пѣсни нашей русской души. Можно жалѣть, что ты не понимаешь нашихъ пѣсенъ, но никакъ нельзя, слушая ихъ, презрительно пожимать плечами.