b000002296

Чѣмъ больше слушаешь разсужденій объ искусствѣ, чѣмъ пристальнѣе вгляды ваешься въ необозримый океанъ его, пропитывающій всю жизнь человѣчества до самыхъ темныхъ глубинъ ея и уходящій съ другой стороны въ небо, тѣмъ все яснѣе и яснѣе выступаютъ какіе-то слои въ этомъ океанѣ: этотъ слой, и тотъ, и еще вонъ тотъ мнѣ родные, понятные, близкіе, а тѣ — чужіе. Но тѣ люди, что живутъ въ чужихъ для меня слояхъ искусства, чувствуютъ, что мои слои чужды имъ, что они не только никакъ не могутъ войти въ эти области, но что эти области ихъ какъ будто даже отталкиваютъ. Это странно, но это такъ. И что еще страннѣе, такъ пребываніе душой въ томъ или иномъ слоѣ искусства совсѣмъ не обусловливается ни эпохой, ни національностью, ни той или иной широтой общаго развитія человѣка, ни его темпераментомъ. Если въ тихій сѣренькій лѣтній денекъ я слышу, какъ, отваливъ съ луговой стороны, идетъ Волгой на нагорную тяжелая, пахнущая смолой и сыростью «завозня», и слышу это заунывное, однообразное IІогребнемъ, махнемъ Да еще, еще . . . повторяемое гребцами въ тактъ веселъ безъ конца, моя душа отзывается на это, какъ отзывается она на свѣтлые громы симфоніи Бетховена, той симфоніи, которая оставляла Толстого холоднымъ (впрочемъ, это не точно: холоднымъ онъ не оста вался, но изъ своего parti pris говорилъ: «я, къ сожалѣнію, настолько испорченъ, что это мнѣ нравится. . .»), какъ отзывается она на тихое сіяніе Мурильевской Ма донны. И въ то же время я никакъ не могу войти въ тотъ слой искусства, гдѣ люди восторженно поклоняются мадоннамъ Рафаэля, или операмъ Вагнера, или упитан нымъ тѣламъ Рубенса. Мнѣ говорятъ ванъ-Дейкъ, Веласкецъ, фра Б. Анджелико, но я совершенно холоденъ предъ М. Анджело и Л. да-Винчи ; меня чаруютъ старень кіе менуэты Рамо и не будитъ холодный Сенъ-Сансъ, я путаюсь въ стиляхъ про шлаго и меня приводитъ въ восторгъ такъ называемый стиль модернъ, «Война и миръ» для меня — первая книга въ мірѣ, Шекспира — почти что нѣтъ, а «Боже ственная комедія» — источникъ скуки невѣроятной, такъ же, какъ и «Потерянный рай»; рѣпинскій «Иванъ Грозный» для меня вещь совершенно не нужная, а пейзажи Левитана — дороги и трогаютъ до самой глубины души. И если бы меня попросили обвести границы моего слоя искусства, я никакъ не могъ бы этого сдѣлать, шікакъ бы не могъ формулировать, что именно чаруетъ меня въ томъ, что меня чаруетъ, и что отталкиваетъ въ томъ, что мнѣ чуждо. Тутъ какое-то таинственное сродство душъ, неуловимое и прелестное.. . И раньше я бунтовалъ противъ того, что было мнѣ въ искусствѣ чуждо, теперь молчу и жду, когда мнѣ раскроется та область, которая теперь мнѣ еще не доступна. А если никогда не раскроется? Такъ что же? Всякому свое и сердиться совсѣмъ не на что. . . Э з о п ъ . Эзопа вывели на продажу вмѣстѣ съ двумя другими невольниками. Покупатель спросилъ одного изъ невольникомъ, что онъ умѣетъ дѣлать. Тотъ, чтобы поднять свою цѣну въ глазахъ покупателя, наговорилъ о себѣ горы всякихъ чудесъ; другой тоже не отставалъ отъ него и хвалился столько же и даже болѣе. Когда очередь дошла до Эзопа и его спросили, что онъ умѣетъ, онъ отвѣчалъ: