b000002296

за предѣлами разума — мало того, самое желаніе ихъ сдѣлать жизнь болѣе разумной часто вырастаетъ у нихъ до предѣловъ большой страсти, которая слѣпитъ ихъ и заставляетъ совершать совсѣмъ уже неразумныя глупости. Черная мантія монаха и красный флагъ, пылающій средь бурь Марсельезы, вѣнецъ мученика и вѣнокъ вакханки, мракъ и молніи Голгоѳы и нѣжная улыбка весенняго утра надъ голубымъ озеромъ, когда въ зеленой чащѣ кукуетъ кукушка, — все это покрываетъ одно и то же. . . Будущ ее . И меня занимаетъ иногда вопросъ о нашемъ будущемъ. Я представляю его себѣ совершенно иначе, чѣмъ это обыкновенно принято рисовать въ утопіяхъ. Я представляю человѣчество уставшимъ отъ долгой суеты исторіи, ясно понявшимъ въ концѣ-концовъ тщету всей этой кровавой возни, отказавшимся отъ всѣхъ этихъ Эйфелевыхъ башенъ, отъ чудовищныхъ машинъ, отъ огромныхъ библіотекъ, которыя милліонами своихъ книгъ говорятъ только два коротенькихъ слова: не знаю , — призадумавшимся, притихшимъ, яснымъ.. . Все меньше и меньше рождается дѣтей на землѣ, все больше и больше молчатъ и уходятъ въ себя люди, и земля потихоньку превращается снова въ прелестную зеленую пустыню, въ рай. . . Города исчезли. Лишь изрѣдка видны въ тѣни гиганскихъ деревьевъ простыя хижинки, въ которыхъ, никѣмъ незримая, идетъ простая, сосредоточенная въ себѣ жизнь. А потомъ и она потихоньку угасаетъ, и земля остается одна, безъ человѣка, — вольная, дикая, вся зеленая.. . И странно: любимой фантазіей моей въ дѣтствѣ было представленіе вотъ такой безлюдной, дикой земли, на которой остался только я одинъ. А теперь и этого не надо, теперь и я согласенъ уйти.. . П лѣнны е . Къ огромному бѣлому зданію вокзала по широкой асфальтовой площади тихо подкатились сразу нѣсколько вагоновъ трамвая. На площадкахъ стоятъ часовые съ винтовками, а въ большія окна выглядываютъ головы въ непривычныхъ для взгляда высокихъ сѣрыхъ кепкахъ. Это — отправляютъ куда-то плѣнныхъ. . . Со всѣхъ сторонъ къ трамваю жадно устремились любопытные. Часовые, неук люжіе и излишне суровые съ непривычки парни изъ ратниковъ, энергично оттѣснили толпу, раненые вышли, и — сердце заныло. Усталые, изможденные, часто совсѣмъ больные, они производили тягостное впечатлѣніе. Вотъ идетъ впереди высокій, худой, блѣдный, какъ смерть, идетъ на костыляхъ, волоча за собой разбитыя ноги; вотъ другой съ густо забинтованной головой, — изъ-за повязокъ видны только усталые охъ страданія и такіе покорные глаза; вотъ маленькій, бородатый и веселый, какъ воробей, чехъ, который пытается шутить и смѣяться, но шутки его не нахо дятъ отклика ни въ товарищахъ, ни въ толпѣ зрителей, видимо, подавленныхъ ви домъ всего этого страданія. Вотъ суровый и дикій боснякъ въ красной фескѣ съ рукой на перевязи; вотъ чудный рослый красавецъ съ прекрасными золотистыми усами на красивомъ н интеллигентномъ лицѣ, онъ на костыляхъ — одной ноги у него нѣтъ, и какъ-то жалко и страшно мотается у него вмѣсто ноги пустая штанина.