b000002296

Враги жизни. Отдыхая, слушалъ, какъ дѣти читаютъ стихи Сурикова про бабушку Маланью. Бабушка эта настолько отягчена всевозможными добродѣтелями, что прямо слу шать противно. . . Я думаю, что такія литературныя бабушки Маланьи чрезвычайно вредны, какъ были вредны тѣ идеальные «златовратскіе» мужички, которые одно время кишѣли въ литературѣ. Вредно все это потому, что когда ребенокъ не находитъ потомъ въ жизни этихъ сверхъестественныхъ бабушекъ и идеальныхъ мужичковъ, онъ страдаетъ, онъ не хочетъ примириться съ тѣмъ, что у бабушекъ и у мужичковъ есть и тѣневыя стороны, что жизнь совсѣмъ не отвѣчаетъ его грезѣ. Мы должны пока зывать ему не эту несуществующую, сусальную жизнь, а людей подлинныхъ, жизнь настоящую. Пусть бабушка Маланья и поссорится иногда изъ-за пустяковъ съ сосѣдкой, пусть мужички не прочь и выпить, и побезобразить, и покривить душой, — намъ надо не отмывать ихъ для нашей классной комнаты, а сумѣть заставить дѣтей полюбить ихъ «и черненькими». Кажется, Цицеронъ говорилъ, что маленькія лжи не опасны, если онѣ украшаютъ стиль оратора. Но тутъ люди украшаютъ уже не стиль только, а всю жизнь подмалевываютъ. Они, какъ боги, стараются создать какую-то особенную, свою жизнь, а надобности въ этомъ никакой нѣтъ: и та, что есть, прекрасна, и глубока, — умѣй только видѣть это, раскрой глаза! Хороши драгоцѣнные камни и цвѣты на прекрасной дѣвушкѣ, но только тогда, когда они настоящіе; если же все это поддѣлка, то въ фальшивомъ блескѣ ихъ и ея красота страдаетъ и блекнетъ. Хорошо украсить свѣтлую идею всѣми перлами воображенія и поэзіи, но мишура на ней только отталкиваетъ. . . Св. К л ар а . Св. Клара, подруга Франциска Ассизскаго, умирая въ своей убогой келійкѣ въ С.-Даміано, говорила въ тихой радости: — Господи, благодарю Тебя, что Ты сотворилъ меня. . . Я, грѣшный Иванъ, еще живу и, большею частью, живу совсѣмъ плохо и часто тяжело, но все же отъ глубины сердца моего я повторяю: — Господи, благодарю Тебя, что Ты даровалъ мнѣ жизнь. . . Они ошибаются. Толстой совершенно правъ, говоря, что цѣль жизни каждаго человѣка — его благо, но онъ совершенно не правъ, предполагая, что это благо опредѣляется разу момъ человѣка: въ чемъ благо, человѣку указываетъ не разумъ, а та или иная страсть, мимолетная, часто вся цѣликомъ основанная на какомъ-нибудь капризѣ. Каждый данный моментъ жизни есть результатъ въ высшей степени сложной игры страстей предшествовавшихъ поколѣній,—игры, въ которой разумъ не играетъ рѣшительно никакой роли, развѣ только post factum, послѣ, когда люди, какъ бы соблюдая какое-то приличіе, стараются подыскать разумныя основанія тому, большею частью, вздору, который они надѣлали. И что любопытно, такъ это то, что даже тѣ, которые поняли, что жизнь наша могла бы быть разумнѣе, и тѣ, несмотря на всѣ свои усилія, живутъ большею частью