b000002296

свѣта, счастья, любви, а въ будущемъ это тиканье рисуетъ мнѣ ночь безъ луны, безъ звѣздъ и, какъ всегда, — одиночество. Раньше я въ такія минуты плакалъ, потомъ пересталъ. На старомъ соборѣ колоколъ мѣрно пробилъ десять, и до меня долетѣлъ чуть слышный голосъ стараго караульщика, по древнему обычаю возглашавшаго: — Ohé les guets! Il a sonné di-i-i-i-x! 1) Я подошелъ къ окну и приникъ головой къ холодному стеклу. Внизу, подъ горой уныло мелькаютъ огоньки засыпающаго города. Тихо на землѣ, тихо на небѣ. Тамъ, въ высотѣ, безшумно бѣгутъ сѣренькія тучки; края ихъ вспыхиваютъ золотой каймой, когда онѣ набѣгаютъ на луну, которая, холодная, безучастная, поднимается все выше и выше и тушитъ одна за другой серебряныя звѣзды, на которыя я такъ люблю смотрѣть. Когда я смотрю на нихъ, мнѣ кажется, что я уже не одинъ, что оттуда на меня смотритъ кто-то родной и зоветъ, и ждетъ меня. Да, но онѣ все же далеки, эти звѣзды, и я здѣсь все же одинъ. . . На колокольнѣ стараго собора послышался шорохъ. Медлительные торжествен­ ные звуки колокола понеслись въ серебряномъ сумракѣ ночи надъ землей. — Слуша-а-ай! — раздался голосъ старика. — Один-надцатъ би-ло!. . Почему, отчего я такъ одинокъ ? Неужели всѣ одиноки ? . . И вдругъ въ дверь послышался легкій стукъ, и въ комнату вошла моя сосѣдка, молодая женщина, съ которой я не разъ встрѣчался, говорилъ, но которая была такъ же далека отъ меня, какъ эта холодная луна. — Какая ночь! . . — сказала она. — Посмотрите на небо. . . Мы вышли на балконъ, стали рядомъ и подняли глаза въ небо. И вдругъ лицо ея преобразилось — когда человѣкъ смотритъ такъ вверхъ, лицо его всегда стано­ вится значительнѣе и духовнѣе, точно глубокая дума неба отражается на немъ. Въ глазахъ ея появились отсвѣты далекой луны и звѣздъ и холодный блескъ этотъ, казалось мнѣ, говорилъ, что и она одинока, и она ищетъ родной души, тепла, счастья, любви. . . И я почувствовалъ, что не все еще потеряно, можетъ быть, что счастье еще воз­ можно, что оно, можетъ быть, въ этой вотъ женщинѣ съ одинокой душой, которая теперь любуется со мной рядомъ этимъ звѣзднымъ небомъ. И, полный тревожнаго вопроса, полный сладкой надежды, я взялъ ея руку и пожалъ ее. Тихое пожатіе въ отвѣтъ. И я привлекъ ее къ себѣ и слушалъ, какъ билось ея сердце на моей груди. И мы долго стояли такъ .. . — Слуша-а-ай: про-би-ло пол-ночь . . . И она прошептала, тихонько освобождаясь: — Пора. . . И звукъ ея шопота нарушилъ очарованіе, — надо было молчать, молчать. . . Мы вошли въ комнату. Яркій свѣтъ лампы ослѣпилъ насъ сперва, а потомъ, потомъ мы взглянули одинъ на другого и поняли, что все это былъ сонъ, мечта, не дѣйствительность. Ея сердце билось сейчасъ на моей груди, — почему? Потому что луна и звѣзды увѣнчали ее на мигъ какимъ-то блестящимъ ореоломъ; нѣтъ луны и звѣздъ, — нѣтъ и ореола, и предо вновь стоитъ женщина, съ которой мы гово­ римъ на разныхъ языкахъ, которая чужда мнѣ. Она ушла. Какъ заживо погребенный, очнувшійся въ гробу, рвется къ свѣту и жизни, такъ и я рванулся вдругъ къ счастью, которое создали мнѣ на мгновеніе луна и 1)Слушай: пробило десять . . .