b000002296

каго гомона трактировъ — шумъ бѣлыхъ водопадовъ, вмѣсто развратныхъ толпъ — стройные джейраны, вмѣсто вони каменнаго угля и алкоголя — ароматъ росы и цвѣтовъ, вмѣсто этихъ каменныхъ домовъ-тюремъ — вольная волюшка, широкій просторъ.. . Отчего мы такъ безобразны ? И въ тысячный разъ я думалъ о томъ, куда все это дѣть въ томъ прекрасномъ царствѣ Разума и Красоты, пришествія котораго мы всѣ такъ ждемъ ? Какъ войдетъ въ него этотъ вѣчно пьяный босякъ, этотъ матросъ-сифилитикъ, эта распухшая отъ пьянства и ужасной жизни проститутка? Куда дѣнутся воняющіе пароходы и эти насквозь протухшіе, зараженные города ? . . И въ тысячный разъ я понялъ, что если царство Разума и Красоты и придетъ когда, то намъ земли обѣтованной, какъ Моисею въ пустынѣ, не видать, не видать. . . Мы — какая-то промежуточная ступень. . . И неужели же, въ самомъ дѣлѣ, жизнь человѣка будетъ когда-нибудь такъ же прекрасна, какъ жизнь оленя въ зеленыхъ горахъ ? . . Ночью мы съ моимъ спутникомъ уже ѣхали обратно этими зелеными горами. Надъ нами зажигались звѣзды. И было удивительно тихо и красиво. И мой спут никъ, глядя въ небо, сказалъ, что необходимо во всѣхъ школахъ основательно пре подавать астрономію, — ни одна наука не приводитъ человѣка такъ близко къ Ногу, какъ астрономія. Да, какъ это ни странно, но въ микроскопъ и телескопъ видно въ концѣ-концовъ Бога, т.-е. Непостижимаго, Конечную Тайну. Пріѣхали на станцію, гдѣ надо было подождать разсвѣта. Вокругъ вѣковыя деревья, надъ ними лѣсистыя вершины, на которыхъ кричатъ дикіе козлы, а надъ вершинами — звѣзды. . . И чуется въ сыромъ пахучемъ воздухѣ та дикая, вольная жизнь оленей, о которой я вспомнилъ въ поганомъ городѣ подъ ревъ дурацкихъ «машинъ» и пьяныхъ матросовъ. — Отчего вы не ложитесь спать, Ризванъ ? — спросилъ я лезгина, завѣдующаго станціей. — Нельзя, у насъ сегодня ураза . . . — отвѣчалъ онъ тихо. — Чрезъ часъ на молитву надо вставать. . . — Это очень хорошо, что вы такъ исполняете требованія вашей религіи. . . — сказалъ я. Тотъ помолчалъ. — Одно время я среди русскихъ какъ-то свихнулся, — сказалъ онъ, — сталъ пить, безобразничать. . . И нехорошо было. А потомъ бросилъ, молиться сталъ. И совсѣмъ другая жизнь стала и люди другіе. . . И хорошо стало на душѣ отъ этого отвѣта лезгина и я почувствовалъ, что этотъ магометанинъ въ своемъ темномъ стремленіи къ красотѣ и благообразію жизни — братъ мой.. . Безъ выхода? Злая, безпричинная тоска давитъ меня. Въ эти моменты міръ и вся жизнь ка­ жутся чѣмъ-то нелѣпымъ и злымъ. Точно все зло міра, соединившись, навалилось на тебя темной тучей, которой нѣтъ конца, которая душитъ тебя и толкаетъ къ про­ пасти смерти: прыгни туда и конецъ. Но конецъ ли, вотъ въ чемъ вопросу. Убѣжать человѣку некуда: все живое оцѣплено желѣзнымъ кольцомъ безсмертія. Куда ни кинься — хоть въ могилу — всюду жизнь. . .