b000002296

назадъ, на покинутый берегъ, съ грустью и любовью. . . Да, да, много тамъ было ошибокъ, много — какъ и у всякаго человѣка — страданій, но ничего, ничего я тамъ не проклинаю, ничего не ненавижу, а все, все благословляю и за все благодарю... И грустно, и больно, что онъ, покинутый берегъ, уходитъ изъ глазъ все дальше и дальше... Сумерки. Кончился день, улеглась вся суета, я одинъ, на душѣ тихая радость и умиле­ ніе. . . Какъ хороши эти вечера, тихіе, свѣтлые, нѣжные! Сидишь и слушаешь, какъ въ этомъ серебристомъ сумракѣ тихонько вздыхаетъ море, какъ дроздъ въ заросляхъ выводитъ свою нарядную яркую пѣсенку, которая похожа на причудливую серебряную инкрустацію въ этомъ розовомъ покоѣ вечера. Неподалеку перезвани­ ваютъ въ горахъ колокольчики идущаго домой скота. . . Вотъ на противоположной сторонѣ ущелья зашуршали кусты и на меня выглянула морда съ настороженными ушами. То — наша Діанка. . . И она мычитъ, узнавъ меня, и идешь къ ней навстрѣчу, и она, здороваясь, лижетъ тебя своимъ шершавымъ языкомъ и отъ нея идетъ этотъ коровій, теплый, говорящій объ уютѣ запахъ, который такъ идетъ почему-то къ этому сумеречному часу. . . И на душѣ тихая радость и глубокій, глубокій покой. . . И смотришь на молодые зеленые росточки въ своемъ огородѣ, на пышно цвѣтущій садъ и что-то въ душѣ шепчетъ: ахъ, какъ хороша жизнь, какъ хороша, какъ хороша! . . Тѣн и. Сижу, усталый отъ работы, на диванѣ, отдыхаю. Въ комнатѣ — она такая боль­ шая, свѣтлая, — никого нѣтъ. Въ большія окна чуется весна, и ходятъ въ нихъ какіе-то сиреневые отсвѣты, тѣни и на душѣ почему-то отъ этихъ сиреневыхъ, чи­ стыхъ такихъ, радостныхъ тѣней поднимается чувство огромнаго, свѣтлаго счастья. Отчего, почему это такъ вдругъ ? Что есть въ этихъ сиреневыхъ отблескахъ весны въ стеклахъ такого, что такъ властно поднимаетъ и волнуетъ душу ? Не знаю. . . Говорятъ, чужая душа — потемки; какъ будто своя не потемки! . . Голосъ далекаго брата. Въ одной книжкѣ нашелъ я стихи одного неизвѣстнаго поэта-тамила, которые написаны гдѣ-то въ глубинѣ Азіи болѣе тысячи лѣтъ тому назадъ. Глубоко въ темнотѣ хожу я. Гдѣ же свѣтъ? Есть ли свѣтъ? Ничего я не знаю, только спрашиваю себя: Есть ли свѣтъ? Гдѣ же свѣтъ? Господи, въ пустынѣ брожу я . . . Гдѣ же путь? Есть ли путь? Какъ мнѣ придти къ Тебѣ, спрашиваю я себя. Неужели нѣтъ пути? Гдѣ же путь? Милый братъ мой, столь далекій и такъ невыразимо близкій, болѣе тысячи лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, какъ ты, тоскуя, написалъ эти строки, но увы: и я не знаю отвѣта на твои вопросы! . .