b000002296

—10— за молодой лѣсокъ. На одной березкѣ, на самой вершинѣ, усѣлась овсянка и, под­ ставляя свою желтенькую грудку лучамъ солнца, пѣла свою несложную пѣсенку, въ которой скрыто что-то непонятно грустное и невыразимо прелестное. Казалось, овсянка грезила о чемъ-то и грустила.. . И вдругъ выстрѣлъ.. . Птичка, продол­ жая свою пѣсенку, поднялась высоко вверхъ, словно желая въ послѣдній разъ взглянуть на солнце, и камнемъ упала оттуда на влажную землю среди молодыхъ подснѣжниковъ. Когда я подошелъ къ ней, она была уже мертва. . . И вотъ я стою среди притихшаго послѣ моего выстрѣла лѣса съ мертвой овсян­ кой въ рукахъ. Къ запаху земли, молодыхъ листьевъ и незамѣтныхъ фіалокъ при­ мѣшивается острый запахъ порохового дыма. Что-то шевельнулось во мнѣ, и мнѣ стало грустно. . . Съ тѣхъ поръ часто въ трудныя минуты, когда жизнь наноситъ мнѣ раны, я вспоминаю мою овсянку и со смертельной болью въ сердцѣ стараюсь подняться вверхъ, къ солнцу вѣчной Правды-Красоты, чтобы пропѣть ему свою грустную пѣсенку, и — снова падаю въ жизнь.. . Больное дерево. Сквозь чащу деревьевъ, сквозь сумракъ осенняго вечера, смотритъ красная зловѣщая зар я .. . Вѣтеръ, проносясь въ полной мрака и какого-то застывшаго ужаса глубинѣ лѣса, шелеститъ молчаливыми папоротниками и мертвыми опавшими листьями. . . И среди этой холодной тишины стонетъ, тихо качаясь, старое, накло нившееся на бокъ дерево съ больнымъ, едва живымъ сердцемъ. . . Этимъ стономъ говоритъ мнѣ дерево, что ему холодно, что оно одно, что его никто не слышитъ, а кто слышитъ — не понимаетъ. И будитъ эта жалоба задремавшее въ сумракѣ эхо, и мучитъ мое сердце непонятной и глубокой тоской. . . Т и ш е . . . Удивительные дни. . . И не столько этотъ блескъ солнца, не столько это почти лѣтнее тепло хороши, сколько эта невозмутимая тишина, которая здѣсь, при морѣ, бываетъ такъ рѣдко, а особенно въ это время года: все точно спитъ въ глубокомъ, но свѣтломъ снѣ — не шелохнетъ волна, не качнется ни одна былинка, ни одна вѣточка. И это день за днемъ, день за днемъ. . . Точно вся природа шепчетъ мнѣ: такъ вотъ и ты, — яснѣе, яснѣе, тише, тише. . . И я стараюсь подражать ей: въ этомъ свѣтломъ сіяющемъ покоѣ — все.. . Тише, тише, яснѣе! . . Тишина — драгоцѣнный даръ, котораго человѣкъ еще не оцѣнилъ.. . Къ другому берегу. Моя жизненная ладья уже прошла середину потока, «стрежень», какъ говорятъ на Волгѣ; сзади, на покинутомъ берегу — молодость, «воскипѣніе силъ духовныхъ и тѣлесныхъ», мое бродяжничество, мои исканія, любовь женщинъ; на другомъ, на томъ берегу — страданія, болѣзнь, тихое угасаніе, а потомъ то, чего мы не пони маемъ: смерть. И приближаясь уже безъ большого бунта къ тому берегу, я смотрю