b000002296

разсужденій. Разъ живешь, значитъ, дѣйствуй, corpo di Bacco, орудуй. . . Э-э, да мы осушили все! . . Я принесу еще бутылочку, синьоре? Я, погруженный въ размышленія, разсѣянно кивнулъ головой въ знакъ согласія. Джованни быстро принесъ откуда-то еще фляжку. — И по всему видно, что это какой-то аристократъ . . . — проговорилъ онъ, поставивъ фляжку на столъ и садясь. — «Подливаешь воду». . . Хорошо тебѣ тол ковать-то, а у меня ихъ пятеро да шестой готовится. Пить-ѣсть всѣмъ намъ надо, а знаете, теперь дѣла-то какія? . . Что же, можно меня презирать за это, какъ по совѣсти, синьоре? . . — Нѣтъ, Джованни, нельзя . . . — сказалъ я. — Вы добрый малый. И этотъ пренебрежительный тонъ древняго синьора, какъ вы выражаетесь, мнѣ непонятенъ. Героическій періодъ соціализма, когда на него смотрѣли какъ на какую-то чашу святого Грааля, а на всѣхъ соціалистовъ, какъ на рыцарей безъ страха и упрека, худо ли, хорошо ли, но прошелъ. Теперь соціализмъ это вопросъ только простой выгоды, новаго размѣщенія людей въ жизни. И я полагаю, Джованни, что вы болѣе чѣмъ кто-либо иной имѣете право . . . и основаніе, и право быть соціалистомъ, не смотря на то, что вино ваше дѣйствительно иногда нѣсколько жидко. Я же съ своей стороны просилъ бы васъ только употреблять воду кипяченую, — въ этомъ древній синьоръ совершенно правъ! — Синьоре, вашу руку! . . — горячо воскликнулъ Джованни. — Ваши слова полны человѣчности и благородства. Вы понимаете бѣднаго человѣка. За ваше здоровье, синьоре! . . И да здравствуетъ соціализмъ! . . Мы сердечно чокнулись и опорожнили наши стаканы. И тотчасъ же Джованни снова наполнилъ ихъ. — Древній синьоре тоже не сомнѣвается въ вашей побѣдѣ, Джованни, — про должалъ я. — И онъ совершенно правъ, говоря, что побѣда ваша отнюдь не бу детъ похожа на мечтанія, о которыхъ говорятъ намъ поэты-соціалисты и которыя, каюсь, кажутся мнѣ похожими на пряникъ съ сусальными разводами, которыми соблазняютъ деревенскіе торговцы дѣтей на ярмаркахъ. Люди ангелами и тогда не будутъ, а будутъ только людьми. И не знаю, Джованнщ такъ ли это плохо, какъ кажется; жизнь человѣка много интереснѣе жизни ангела.. . Да, Джованни, другъ мой, — проговорилъ я, осушивъ стаканъ, — вопросъ соціализма, повторяю вамъ, это только вопросъ о новомъ размѣщеніи людей. Но я не скрою отъ васъ, Джо ванни . . . хотя, можетъ-быть, вы и не совсѣмъ поймете меня . . . что я . . , отчасти. . . Ѳома невѣрный, какъ говорится. Я, если хотите, сочувствую вамъ, но у меня нѣтъ вѣры — дайте мнѣ, наконецъ, возможность вложить, такъ сказать, персты! . . Да и кромѣ того — я, къ сожалѣнію, долженъ сознаться вамъ и въ этомъ, другъ мой Джованни, — сочувствуя вамъ, я все же принимаю жизнь міра и такою, какая она есть, во всей ея пестротѣ, во всемъ ея безконечномъ разнообразіи, которое, призна юсь вамъ откровенно, чаруетъ меня. Богъ — великій художникъ! Когда я вижу, какъ недавно въ Калабріи, всю изукрашенную лентами и бусами и цвѣтами молодую прекрасную дѣвушку, которая несется въ огневой тарантеллѣ, то я нисколько не сомнѣваюсь, что она очень нужна въ жизни, что св. Дѣва потому только такъ и прекрасна, что вокругъ ея сіяющаго трона по всей зеленой землѣ несутся въ цвѣ тахъ и лентахъ пестрые хороводы съ горящими сердцами, что потому-то такъ и уди вителенъ Будда или Симеонъ Столпникъ, что отъ Севильи до Гренады въ тихомъ сумракѣ ночей раздаются серенады, слышенъ стукъ мечей. И разъ я понимаю, чув ствую это, то меня нисколько не удивляетъ уже современная узкогрудая, узкобедрая англичанка, не умѣющая быть ни матерью, ни плясать тарантеллу: ей ничего дру-