b000002296

этомъ весь и ядъ: рай утраченъ, а познанія никакаго нѣтъ. . . Впрочемъ . . . — обор валъ онъ вдругъ и засмѣялся. — Знаете, что я думаю? Можетъ-быть, причиной всей этой философіи — моя старость и невзрачная наружность, кто знаетъ ? Можетъ- быть, если бы я былъ прекрасенъ, какъ итальянскій теноръ, то и философія моя была бы иной, п я въ точности зналъ бы все и былъ бы очень гордъ собой. Это своего рода . . . — опять засмѣялся онъ, — экономическій матеріализмъ.. . Ну, прощайте, однако, а то эти поздніе разговоры до добра не доведутъ: того и гляди, вы насморкъ схватите.. . Прощайте. . . . Съ болота поднялось и поползло развалинами сѣдое облачко. А когда оно разсѣялось, никого на разбитой капители уже не было, только на мертвой травѣ развалинъ и на прелестныхъ маргариткахъ висѣли нѣжныя капельки росы, — точно вотъ кто плакалъ тутъ о чемъ-то. . . Я медленно вышелъ на дорогу. Навстрѣчу мнѣ шелъ худой, изнеможенный траппистъ, братъ Джузеппе. Поровнявшись со мной, онъ низко поклонился и про молвилъ обычное привѣтствіе траппистовъ: — Momento mori! И, тихій, печальный, исчезъ за поворотомъ дороги среди черныхъ старыхъ кипарисовъ. Веселый, румяный, за нимъ шелъ съ какимъ-то огромнымъ листомъ бумаги въ рукахъ Джованни. — Стойте, стойте! . . — крикнулъ онъ мнѣ. — Вотъ приклею и пойдемъ вмѣстѣ. Онъ подошелъ къ развалинамъ и на крайней колоннѣ, единственной держа щейся еще стоя, быстрымъ, привычнымъ движеніемъ наклеилъ свой листъ и отсту пилъ на нѣсколько шаговъ, чтобы полюбоваться имъ. Большой листъ извѣщалъ всѣхъ, что вотъ тамъ-то и тогда то будутъ производиться выборы депутата, а въ самомъ низу его огромными огненными буквами стояло: V o t a t e і socialisti! — Каково? — самодовольно проговорилъ онъ. — Великолѣпно . . . — отвѣчалъ я, не въ силахъ противостоять какой-то силѣ, которою былъ переполненъ Джованни. — Ну, на этотъ разъ зададимъ мы имъ перцу . . . — сверкнувъ глазами и сдѣлавъ выразительный жестъ рукой, весело проговорилъ онъ. — Что, можетъ, выпьемъ бутылочку на радостяхъ? — Съ удовольствіемъ. . . Мы вошли въ слабо освѣщенный, совсѣмъ пустой кабачокъ и, присѣвъ къ грязно ватому столу, принялись за Chianti, — конечно, увы, поддѣльное, — то и дѣло чокаясь за успѣхъ общественнаго дѣла Джованни Учелло. И когда оплетенная, съ узкимъ горлышкомъ фляжка подходила къ концу и міръ сталъ поэтому представляться намъ въ нѣсколько иномъ, чѣмъ прежде, освѣ щеніи, я, положивъ локти на столъ, сталъ разсказывать Джованни о моей встрѣчѣ въ развалинахъ, стараясь говорить возможно понятнѣе, ибо умъ Джованни былъ склоненъ, по самой природѣ своей, къ нѣкоторому упрощенію жизни умственной. Онъ вннмателѣно слушалъ меня. — Чудесно . . . — воскликнулъ онъ, тряхнувъ головой. — То, что мы говоримъ, не ново. . . Можетъ-быть.. . Но, рогса misteria, развѣ то, что говоритъ этотъ . . . м-м-м . . . древній синьоре, ново? Вѣдь это все та же «суета суетъ*, о которой намъ говорятъ попы, о которой писалъ когда-то этотъ . . . какъ его .. . Царь Давидъ, что ли? Такъ если человѣчество не идетъ за ними, значитъ, что жизнь сильнѣеэтихъ