b000002296

ленькій совѣтъ на прощанье — солнце уже садится и пора по домамъ — успокой тесь! Вотъ посмотрите на эти камни . . . — кивнулъ онъ головой на поверженныя временемъ прекрасныя колонны. — Видѣли эти камни, можетъ-быть, и дикарей каменнаго вѣка, и весь древній Римъ, и крестоносцевъ, и гарибальдійцевъ, и пап ство во всемъ его расцвѣтѣ, — вся человѣческая исторія почти прошла передъ ними, и они знаютъ столько же, сколько и мы: ничего. Человѣкъ, въ испугѣ передъ тай ной, которою окружена вся его крошечная жизнь, придумалъ дьявола, но дьяволы, по-моему, это идеи, подъ властью которыхъ живетъ человѣкъ, создавая, благодаря имъ изъ своей жизни чистый адъ, передъ которымъ адъ дантовскій или тотъ, который рисуютъ въ Римѣ на плохихъ олеографіяхъ, чтобы настращать какъ слѣдуетъ бла гочестивыхъ паломниковъ, только дѣтская игрушка. Огляшітесь въ исторію: ка кимъ страданіямъ, какнмъ мукамъ ни подвергалъ себя человѣкъ ради той или другой идеи! . . Идея отечества — милліарды жертвъ милліоновъ войнъ; идея любви къ ближнему — Голгоѳа, арены, костры, дикіе звѣри; любовь къ Богу — аскетизмъ, оскопленіе, самосожиганіе, самозакапываніе; идея свободы, равенства, братства, — горы труповъ, бездны ужасовъ, океаны слезъ. . . Казалось бы, человѣку совершенно ужъ безразлично въ концѣ-концовъ, солнце движется вокругъ земли или земля вокругъ солнца — нѣтъ, и за это «е риг зі тиоѵе!» надо было платить страданіями, кровью. Вѣрить въ Лютера для человѣка такъ же опасно, какъ и отрицать его, быть евреемъ такъ же гибельно, какъ и быть язычникомъ: сегодня евреи жгутъ язычниковъ, завтра христіане — евреевъ, послѣзавтра язычники жарятъ христіанъ и евреевъ; сегодня крестоносцы идутъ на гибель подъ стѣны Іерусалима, а завтра арабы жгутъ александрійскую библіотеку и проходятъ съ огнемъ и мечомъ пол міра — прямо и не перечислишь всѣхъ тѣхъ ужасающихъ общественныхъ и инди видуальныхъ бѣдствій, которыя обрушили на бѣдное человѣчество дьяволы-идеи. Но, въ концѣ-концовъ, какъ это ни покажется страннымъ съ перваго взгляда, все это почти ничто въ сравненіи съ тѣми внутренними муками, которыя переживаетъ человѣкъ — а особенно современный — отдавшій себя во власть этимъ дьяволамъ, съ тѣмъ милліономъ терзаній, которыми проходитъ каждый изъ васъ. Вы сгораете на этомъ внутреннемъ огнѣ, вы не знаете здороваго настоящаго сна, вы превра щаетесь въ преждевременныхъ стариковъ, вы совершенно не способны видѣть без спорной красоты міра и жизни, вы сходите съ ума, заболѣваете, стрѣляетесь, — только потому, что въ мозгу вашемъ сидитъ какая-нибудь идея-вампиръ, сидитъ и сосетъ вашу кровь, палитъ вашъ мозгъ огнемъ неугасимымъ. . . Би сЬос без орі- піоп8 ^аііііі Іа ѵёгііё, сказалъ какой-то идіотъ, но на самомъ дѣлѣ сіи сЬос сіез орі- піоп8 іаііііі совсѣмъ не истина, а страданіе, йоиіеиг, тѣмъ болѣе ужасное, что ничего изъ этого, въ концѣ-концовъ, не получается. — Но позвольте . . . — сказалъ я. — Вѣдь не можетъ же человѣкъ отказаться отъ мысли. . . — Почему же? Разъ она во вредъ ему. . . — Да чѣмъ была бы наша жизнь тогда? — Посмотрите на этого зяблика, на эти маргаритки. Живутъ же они, — ска залъ онъ. — И вѣроятно, болѣе счастливо, несмотря на то, что у нихъ нѣтъ ни Сорбонны, ни проклинающаго Сорбонну Толстого, ни газетъ, ни умныхъ разгово ровъ. Замыселъ Бога былъ простъ: человѣкъ только послѣднее изъ животныхъ. Живи въ раю, радуйся, пой, — только яблока познанія не ѣшь. А съѣлъ — каз нись вѣка, тысячелѣтія. И весь ядъ-то тутъ въ томъ, что познанія-то никакого не получилось: яблоко оказалось, должно быть, поддѣльнымъ. Одно заблужденіе смѣ няется другимъ, другое — третьимъ, и въ этомъ вся жизнь. А тамъ — могила. Въ