b000002296

какъ фактъ. Присмотритесь къ факту, къ тому, что вокругъ васъ дѣлается, и фан тазіи уже не будетъ простору. А именно этого-то онъ и не хочетъ. Фактъ, напри мѣръ, ваши сверхъ-дредноуты, и ядовитые газы, и продажные политики, и алкого лизмъ, и проституція — что на этомъ вы построите? — Но если ужъ опираться на факты, — возразилъ я, — то надо не выбирать ихъ произвольно, а брать жизнь во всемъ ея многообразіи и сложности. . . Вы го ворите: сверхъ-дредноуты. Но вы забываете хотя бы рабочія массы, которыя теперь, какъ никогда, рвутся къ иной, болѣе справедливой жизни. Развѣ это не новый факторъ въ исторіи? — Нисколько не новый! — отвѣчалъ онъ. — Я самъ имѣлъ удовольетвіе при сутствовать при войнахъ рабовъ въ древней С и ц и л і и . О , надеждъ и тогда было не меньше! И такъ же сверкали тогда Джованни глазами. А христіане? Развѣ это не тѣ же возставшіе рабы? А чѣмъ они кончили? Тѣмъ, что одѣли одного изъ своихъ въ золото и стали у него трепеща цѣловать туфлю, да и то только въ дни особенно торжественные позволяютъ себѣ они эту роскошь. . . Меня вы нѣсколько удивляете, хотя пора бы мнѣ уже и перестать удивляться. Вѣдь всякій изъ насъ, вышедшій за предѣлы вашей" университетской науки и газетныхъ статей на злобу дня, не можетъ не знать, что не было еще ни одной истины у человѣчества, которая не оказалась бы ложью. За свою историческую жизнь человѣчество испробовало рѣ шительно все. У нашихъ съ вами ногъ лежатъ обломки имперій, республикъ, фило софскихъ системъ, разрушенные Пантеоны, черепа могущественнѣйшихъ царей, порванныя цѣпи и истлѣвшія умныя книги, которыя никому не дали ничего. Всѣ ваши философскія системы, — это только мыльные пузыри: раздулся, поигралъ на солнцѣ всѣми цвѣтами радуги и лопнулъ, оставивъ по себѣ только капельку мут ной, противной жидкости. И самая смѣшная книга, которую я когда-либо встрѣ чалъ, это — исторія философіи. — И что же, по вашему, не остается ничего отъ этихъ исканій человѣчества? — Напротивъ, очень много . . . — усмѣхнулся онъ. — Скоро отъ вашихъ книгъ мѣста на землѣ не будетъ. Правда, въ послѣднее время догадались печатать ихъ на древесной бумагѣ, которая едва ли выдержитъ болѣе двадцати лѣтъ и съ помощью мышей обратится въ прахъ. Настало молчаніе. Солнышко уже садилось къ далекому морю. Гдѣ то у акве дуковъ пастухъ, собирая своихъ козъ, игралъ на свирѣли что-то нѣжное и печальное. — Но, скажите, какой же выводъ изъ всего этого? . . — спросилъ я. Мой собесѣдникъ тихо засмѣялся. — Э-э, нѣтъ . . . — сказалъ онъ. — «Выводовъ» у меня вы никакихъ не найдете... Никакаго евангелія, никакихъ лозунговъ я въ міръ не приносилъ, никакихъ про граммъ — совершенно истинныхъ — я вамъ не предлагаю. Я просто живу, наблю даю и, что вижу, отмѣчаю. Только и всего. — Однако, вы все же, какъ будто, сердитесь немножно на присутствіе Джо ванни Учелло въ мірѣ . . . — замѣтилъ я. — Что вы! . . Нисколько! — воскликнулъ онъ. — Разумѣется, по складу моего интеллекта я предпочитаю общество . . . ну, скажемъ, Ренана, что ли. .Это такъ, но тѣмъ не менѣе Джованни съ его жестами и игрой глазъ положительно прекра сенъ, и я былъ бы очень огорченъ, если бы онъ вдругъ какъ-нибудь исчезъ. Кто же тогда будетъ подмѣшивать въ вино воду здѣсь и устраивать царство справедли вости? Джованни принадлежитъ къ тому типу безпокойныхъ людей, которые дѣ лаютъ жизнь особенно яркой и интересной, и кажется мнѣ, что вы тоже изъ этихъ безпокойныхъ. И . . . какъ ни нелогично можетъ быть это, позвольте вамъ дать ма-