b000002296

совсѣмъ безъ дорогъ, тамъ, гдѣ нѣтъ никакихъ слѣдовъ, тамъ, гдѣ никого нѣтъ, — только зелень травъ, прелесть цвѣтовъ, игра облаковъ и дикая воля. Идешь, и на каждомъ шагу прелестная неожиданность, и новая, еще невиданная красота, и новое очарованіе, отъ котораго ты вкушаешь первымъ и, можетъ быть, послѣд нимъ. Иногда вдругъ почувствуешь, что заблудился, и станетъ жутко, станетъ даже страшно. Но что такое заблудился? Вѣдь непремѣнно куда-нибудь да выйдешь же, гдѣ-нибудь да будешь, а, можетъ быть, это гдѣ-нибудь и будетъ сказочно-пре красной Страной Обѣтованной. . . Не вѣрно, что всѣ дороги ведутъ въ Римъ, но несомнѣнно, что въ концѣ всѣхъ путей — могила. Такъ чего же бояться? Иногда встрѣтится по пути и торный шляхъ, и возьметъ искушеніе пройти по немъ хоть немного: и легче путь тутъ, и прошли тутъ когда-то не только чужіе, но и близкіе, милые люди, съ которыми радостно быть заодно. Но не долго длится у меня это искушеніе: нѣтъ, одному все же лучше. . . И снова идешь прямикомъ, цѣлиной, куда глаза глядятъ, и разступаются травы, и пахнутъ цвѣты, и звенятъ жаворонки въ сіяющей безднѣ, и нѣтъ впереди никакой цѣли, которая повелѣвала бы, которая связывала бы тебя, вольнаго, какъ степной вѣтеръ, какъ кудрявое облач ко, бѣгущее въ голубомъ небѣ.. . Богу или Маммонѣ? Вся бѣда человѣка въ томъ, что онъ — двойной, что онъ и не человѣкъ вполнѣ, и не звѣрь вполнѣ, что онъ человѣко-звѣрь. Жадность его огромна, но ему въ то же время жаль тѣхъ, у кого онъ урываетъ добычу; то волкъ въ немъ побѣждаетъ Христа, то Христосъ — волка, и въ этой вѣчной борьбѣ — его мученіе, его драма. И именно отъ этой его нецѣльности, неустойчивости, непослѣдовательности вся жизнь человѣческая и является пестрой, нарядной безтолковщиной: германцевъ уничтожить, конечно, надо, но раненыхъ жалко, и вотъ сперва жарятъ шрапнелью, а за пушками высылаютъ слѣдомъ сестеръ милосердія съ бинтами наготовѣ и докто ровъ съ ножами; сперва изуродуютъ, а потомъ перевяжутъ и будутъ кормить бульо номъ; сперва награбятъ, спекулируя на хлѣбѣ, милліоны, а потомъ ходятъ съ под писнымъ листомъ въ пользу голодающихъ; сперва распнутъ, а потомъ распятому поклонятся. . . Если бы въ душѣ человѣческой Богъ побѣдилъ окончательно чорта или чортъ — Бога, жизнь много потеряла бы въ своей яркой колоритности и красотѣ: въ волчьей стаѣ не можетъ быть ни трагически-прекрасной Голгоѳы, ни нѣжной идилліи Фран циска Ассизскаго съ его «Цвѣточками», ни кружевныхъ, уносящихся въ высь собо ровъ, но въ хорѣ свѣтлыхъ ангеловъ безплотныхъ нѣтъ мѣста ни Макбету, ни Отелло, ни даже этому очаровательному Сквозннкъ-Дмухановскому, а нѣтъ Сквозника — передъ кѣмъ же станемъ мы въ позѣ благороднаго негодованія? И странный выводъ-парадоксъ: кто хочетъ сдѣлать ирраціональную жизнь чело вѣческую разумной, тотъ обреченъ на вѣчно-длящуюся неудачу, какъ это и пока зываетъ намъ нашъ тысячелѣтній опытъ, украшенный Голгоѳами и Шлнссельбур гами, но кто хочетъ служить красотѣ Жизни, тому безразлично, кому служить, Богу или Маммонѣ, ибо въ картинѣ тѣюі такъ же нужны, какъ и свѣтъ. . .