b000002296

вотъ воздушныя стрекозы съ крылышками изъ блестящей слюды — подъ ними, въ тихомъ омутѣ, среди причудливой путаницы водорослей лежитъ ребеночекъ, а онѣ нѣжатся на солнышкѣ, и играютъ, и живутъ своей ясной, тихой жизнью; вонъ галки — на ихъ глазахъ глупый мальчишка задушилъ безъ всякой нужды ихъ дѣтей, онѣ уже успокоились и сидятъ на конькѣ сѣренькой житницы, и перебираютъ носами перышки, и оживленно болтаютъ о чемъ-то на своемъ живомъ галочьемъ языкѣ. . . Слова иа снѣгу. Разъ какъ-то pимой Толстой, гуляя, подошелъ къ станціи «Засѣка». Тамъ на полянѣ по снѣгу какой-то изъ павіановъ написалъ гнусныя слова, обычное укра шеніе нашихъ публичныхъ мѣстъ. Старикъ стеръ мерpкія слова и изъ евангелія Іоанна написалъ на ихъ мѣстѣ: «братья, любите другъ друга». Вѣроятно, павіаны долго дивились на эту странную надпись, пока не нашелся павіанъ посмѣлѣе, который снова стеръ это и снова на мѣстѣ словъ Евангелія написалъ новую мер зость. А можетъ быть, надпись старика продержалась и до весны, когда солнышко растопило снѣжную поляну и съ нею слова, написанныя старикомъ. . . Чѣмъ, чѣмъ отличается эта надпись отъ «полнаго собранія сочиненій Л. Н. Тол стого», отъ этихъ десятковъ томовъ, въ которыхъ говорится объ изумительной кра сотѣ и важности человѣческой жизни и безъ конца на всѣ лады повторяются все тѣ же удивительныя слова: «братья, любите другъ друга»? Со стороны посмотрѣть, эти тома — монументъ, а приглядишься ближе, всѣ эти книги — все тѣ же слова на снѣгу, на которыя павіаны отвѣтили мерзостями и преступленіями европейской «великой» войны. . . П а у к ъ . Въ нашемъ лѣсу очень много пауковъ, и я не люблю, когда кто-нибудь разру шаетъ ихъ радужныя паутины, сѣрыми нѣжными звѣздами висящія между деревьевъ, въ сѣромъ сумракѣ, гдѣ горятъ мухоморы. Я люблю этого маленькаго сѣренькаго философа, висящаго неподвижно среди своей паутины. Потребности его чрезвы чайно скромны, и онъ въ потѣ лица ткетъ свои чудныя сѣти, чтобы удовлетворить ихъ. Часто онъ подолгу голодаетъ, но, когда слѣпой случай посылаетъ ему вмѣсто одной мушки двѣ, онъ лакомится съ легкой душой и, вѣроятно, благодаритъ свою судьбу за нечаянную радость, не отягощая своей совѣсти размышленіями о печаль ной судьбѣ этихъ мушекъ: вѣдь онъ нутромъ знаетъ, что это такъ ужъ устроено и что ничего тутъ не подѣлаешь, что онъ — только маленькій сѣренькій паучокъ, а не ангелъ безплотный.. . И виситъ неподвижно, мудрецъ, и молчитъ, и грезитъ, можетъ быть, о чемъ-нибудь, чего мы вокругъ него и не подозрѣваемъ. А потомъ, яркимъ и тихимъ днемъ «бабьяго лѣта», соберетъ свою паутинку, устроитъ себѣ изъ нея такой нѣжный корабликъ и летитъ, летитъ надъ опустѣвшими полями въ то время, какъ вверху кричатъ журавли, и летитъ, и летитъ, и летитъ. . . И говорятъ мужики: «во, паутина летитъ — значитъ, вёдро постоитъ еще. . .* Вотъ бы и намъ такъ мирно висѣть среди паутины нашихъ грезъ, никому не мѣшая, довольствуясь малымъ, не поднимаясь въ міръ ангеловъ, но не опускаясь и ниже себя, а потомъ и летѣть бы куда-нибудь безъ цѣли на нѣжныхъ корабликахъ