b000002296

лѣтнимъ вечеромъ поютъ въ широкихъ, тихихъ поляхъ твои стихи, не зная даже твоего имени. . . Вотъ какой славы долженъ искать каждый писатель. И главное, главное, — чтобы никто и имени твоего не зналъ! . . . А земля сіяла, сіяли облака въ сіяющемъ небѣ, сіялъ заплатанный сѣрый мужичонка на сіяющей бѣлой лошадкѣ, сіяли лица, и голоса, и души людей.. . Тяжелая минута. Я люблю красавицу-землю, всю, какъ она есть. Мнѣ не надо непремѣнно ди каго шторма на океанѣ или могучихъ снѣжныхъ вершинъ, горящихъ раннимъ утромъ въ небѣ, какъ раскаленные угли, — для меня въ равной степени прекрасна и эта вотъ пыльная излучина пустынной дороги. Съ одной стороны ея — сѣренькая изго родь, сѣренькій овинъ подъ старыми березами, съ другой — тихо волнующаяся сѣро-зеленая рожь, впереди — нѣсколько молоденькихъ березокъ и пышныя купы красивой ромашки. А вокругъ всюду — лютики, лютики, лютики, и щебетанье ла сточекъ, и етроютъ вдали надъ темными лѣсами свои причудливые замки опаловые, всѣ въ упругихъ завиткахъ, облака. . . Но все яснѣе и яснѣе за этой пестрой, полупрозрачной фатой, за этими волшеб ными декораціями слышу я истошный, надрывный, вѣковѣчный стонъ: лисица пой мала молоденькаго зайчонка и съ еще живого, трепещущаго тѣла его жадно рветъ эту теплую, нѣжную шкурку; глупый парнишка лѣзетъ на старую житницу и, до ставъ изъ-подъ застрѣхи желторотыхъ галчатъ, такъ, ни за чѣмъ свертываетъ имъ головы на глазахъ у старыхъ галокъ, которыя кружатся надъ нимъ съ жалобными, хриплыми криками; маленькій ребеночекъ упалъ въ прудъ и безсильно барахтается среди золотыхъ кувшинокъ, и плачетъ, и зоветъ, и захлебывается, и въ мучитель номъ, страшномъ одиночествѣ тонетъ; ласточка поѣдаетъ сотни изящныхъ мушекъ, пляшущихъ свою послѣднюю пляску въ золотомъ лучѣ вечерняго солнца; крестья нинъ, не замѣтивъ даже, переѣхалъ тяжелымъ колесомъ пригрѣвшуюся на солнышкѣ въ теплой колеѣ жабу, — безъ конца, безъ конца, безъ конца! . . Судороги, изступлен ные взоры, крики ужаса, слезы, стоны, океанъ страданія, не перестающаго ни на одно мгновеніе, непонятнаго, тяжкаго. . . Какъ не любоваться безподобной фантасмагоріей этихъ декорацій, то величе ственныхъ, то нѣжныхъ, трогательныхъ до слезъ, то ясно прекрасныхъ, какъ рай, о которомъ мы, усталыя дѣти земли, грезимъ иногда? Но какъ любоваться декораціями, когда пьеса такъ непонятно страшна? Тутъ допущена какая-то тяжелая ошибка. Или нужно было вложить въ грудь человѣка дикое, мохнатое сердце орангутанга, которое спокойно принимало бы вѣковѣчную трагедію жизни, переполненной страданіями до краевъ, — тогда чело вѣкъ могъ бы спокойно наслаждаться безподобной красотой міра; или же надо было убить въ человѣкѣ съ первыхъ же шаговъ его на долгомъ земномъ поприщѣ его способность къ этому постояному обольщенію облаками, лютиками, блескомъ жен скихъ глазъ, милымъ смѣхомъ ребенка, сѣренькимъ овиномъ подъ старыми развѣси стыми березами, — тогда онъ . . . вѣроятно, разомъ истребилъ бы себя и освободилъ бы землю отъ этого своего вѣковѣчнаго мучительнаго недоумѣнія. Человѣкъ, та ковъ, какъ онъ есть, слишкомъ много спрашиваетъ, слишкомъ много вноситъ въ жизнь земли безпокойства, слишкомъ мучительной дѣлаетъ иногда ее. Вотъ ла сточка: съѣла за вечеръ 562 мушки и радуется, и щебечетъ; вотъ золотыя кувшинки,