b000002296

кабаки. . . Но я вѣдь ничего не проповѣдую — именно потому-то такъ и влечетъ меня эта жизнь въ дикихъ горахъ, что тамъ можно молчать.. . И лѣсъ тамъ молчитъ, и лягушки, и гусеницы, и глухари, и медвѣди, и мхи, все молчитъ и грезитъ, и все про себя, а если поетъ и шумитъ, то опять-таки для себя. Тамъ никто не знаетъ этого томительнаго желанія учить, наставлять, говорить.. . И не бойтесь: всѣ не станутъ такъ жить . . . хотя бы потому одному, что и самъ я не живу, не могу жить такъ. Что-то, что сильнѣе меня, держитъ меня въ этомъ тяжкомъ, непонятномъ плѣну. И мнѣ нужны типографіи, чтобы говорить объ этомъ вслухъ, нужны бумажныя фабрики, нужна почта, нужно многое.. . Все это — только мечта всей моей жизни, исполненія которой я, конечно, никогда не увижу.. . Сіяющая земля. Былъ тихій лѣтній вечеръ, одинъ изъ тѣхъ рѣдкихъ вечеровъ, когда вся земля и все, что на ней, сіяетъ: сіяютъ облака въ сіяющемъ небѣ, сіяетъ тихая рѣка, сіяетъ темный лѣсъ, сіяетъ сѣренькая деревушка подъ развѣсистыми березами на пригоркѣ, сіяютъ придорожные цвѣты, сіяетъ пашущая бѣлая лошаденка и сѣрый заплатанный пахарь, идущій за ней, сіяютъ голоса людей, и ихъ лица, и даже ихъ души. . . Мы шли изъ лѣсу съ грибами, я и мои ребятишки и ихъ деревенскіе друзья, большая беззаботная компанія. И притихла дѣтвора — не то устали, не то золотой вечеръ заворожилъ и ихъ. И изъ маленькихъ душъ запросилась пѣсня — захотѣ лось просіять и имъ, захотѣлось слиться въ одно съ тихо торжествующей, золотой землей.. . Они поговорили между собой, поспорили немного, что именно пѣть, и, наконецъ, неувѣренными, плохо слаженными голосками запѣли: Румяной зарею Покрылся востокъ; Въ селѣ за рѣкою Потухъ огонекъ . . . Росой окропились Цвѣты на поляхъ, Стада пробудились На мягкихъ лугахъ . . . Мелодію они, видимо, создавали тутъ же, на мѣстѣ, и удивительно, и въ ней, неувѣренной и наивной, отражалось это тихое, торжественное сіяніе земли. И меня впервые поразила простая и строгая красота стиха — а кто не знаетъ этихъ стиховъ еще съ дѣтскихъ лѣтъ? Сѣдые туманы Плывутъ къ облакамъ, Гусей караваны Несутся къ лугамъ. . . Пѣсенка кончилась. Дѣтишки притихли.. . — А кто знаетъ, кто сочинилъ эту пѣсенку? — спросилъ я послѣ небольшого молчанія. — Не знаемъ.. . Никто не знаетъ.. . Да, слава твоя не въ томъ, милый поэтъ, что на поганомъ бульварѣ господа во фракахъ и бѣлыхъ галстукахъ «открыли» тебѣ безобразный чугунный «памятникъ», — слава твоя вотъ въ этихъ неувѣренныхъ дѣтскихъ голосахъ, которые сіяющимъ