b000002296

тропинокъ, кромѣ тѣхъ, которыми ходятъ лоси и медвѣди на водопой, и синія дали, и небо, и никого. И вотъ ходишь прямо, безъ дорогъ, и смотришь въ эту тихую, сосредоточенную въ себѣ жизнь, отъ которой пахнетъ хвоей. Иногда встрѣтишься съ выводкомъ глухарки, съ лисицей, съ медвѣдемъ, встрѣтишься и разойдешься, чтобы никогда больше не встрѣчаться, и остановишься посмотрѣть, какъ играетъ роса на вѣнчикахъ цвѣтовъ, никогда не видавшихъ человѣка, и какъ прекрасна и таинственна солнечная жизнь стрекозы. А потомъ ляжешь на мягкій мохъ и смо тришь въ небо, и плывутъ въ головѣ думы, нѣжныя и безполезныя, какъ эти кудря выя облака въ тихомъ небѣ. . . Наша бѣда въ томъ, что мы втискиваемъ себя неизвѣстно зачѣмъ въ узкія рамки исключительно человѣческой жизни. Мы знаемъ о всѣхъ глупостяхъ, сказанныхъ вчера во всѣхъ газетахъ земли, но не знаемъ, какое вчера ночью было небо и какъ оживленно прошло сегодня утромъ собраніе у свиристелей. Человѣкъ долженъ сознательно открыть свою душу широкой міровой жизни, жизни со свиристелями, облаками, звѣздами и облаками — вѣдь, мы, человѣчество, не вѣнецъ творенія, не полнота жизни, а только одна маленькая нотка въ поэмѣ творенія, такая же, — не больше, не важнѣе, — какъ пѣніе роя пляшущихъ комаровъ, какъ игра облаковъ на зарѣ. . . А захочется человѣка — вотъ моя полочка съ книгами, совсѣмъ нестроганная, пахнущая смолой, которая на нижней сторонѣ ея виситъ каплями янтаря. Тутъ «Война и миръ», «Казаки», нѣсколько томиковъ Анатоля Франса, пожалуй, Библія съ ея Экклезіастомъ, «Пѣснью пѣсенъ», псалмами и удивительнымъ Евангеліемъ, Діодоръ Сицилійскій, «Цвѣточки» Франциска Ассизскаго, гимны Ригь-Веды.. . Черезъ нихъ и бесѣдую я съ людьми о чемъ хочу, когда хочу, сколько хочу, а то пойду къ какому-нибудь дикому башкирину за десять верстъ и буду слушать его дикую пѣсню въ зеленой степи — подъ натискомъ нашей цивилизаціи они вымираютъ тамъ съ покорной дѣтской улыбкой и вольной пѣсней, — и буду говорить съ нимъ не о ненужныхъ, засаленныхъ милліонами языковъ словахъ, а о звѣздахъ, о цвѣ тахъ, о нашей простой жизни, и я буду слушать его съ тихой радостью, и буду смо трѣть въ его дѣтскіе глаза, и на игру облаковъ надъ горами, и на трепетаніе листьевъ. И такъ хорошо, такъ свѣтло, такъ радостно станетъ вдругъ у меня на душѣ, что я подойду и обниму какое-нибудь дерево, прильну щекой къ его корявому, могучему, спокойному стволу и буду стоять и слушать, какъ лѣсъ дышитъ мнѣ въ душу, какъ шепчетъ: такъ, такъ, но крѣпче . . . нѣжнѣе! . . — Какая чушь! . . — говоритъ Иванъ Ивановичъ. — А что же вы тамъ ѣсть будете ? — Я думаю, кусокъ хлѣба найдется всегда, найдется немножко картофеля, чаю. А то можно собирать травы, коренья, ягоды, грибы, орѣхи — цѣлый день, по лѣси стымъ горамъ, на солнышкѣ... Это мнѣ больше нравится, чѣмъ изъ трехъ восьмерокъ въ сутки одну истреблять на изготовленіе линючаго ситца, статей по злободневнымъ вопросамъ, зеркалъ для самолюбованія, на лекціи въ университетѣ о римскомъ правѣ, на фабрикацію пушекъ и еверхъ-дреднотовъ.. . — Какой вздоръ! . . — возмущается Иванъ Ивановичъ. — Если всѣ такъ жить будутъ, то погибнутъ наука, искусства, цивилизація, весь тысячелѣтній трудъ чело вѣчества. . . Если бы многое изъ того, чѣмъ мы сейчасъ такъ загромождаемъ жизнь, погибло, то это было бы только хорошо: жизнь стала бы свѣжѣе, вольнѣе, радостнѣе. Хорошо, если бы погибли, напримѣръ, пропитанныя кровью и ложью газеты, всемірныя вы ставки съ башней Эйфеля, сверхъ-дредноты, политика, ситецъ, шляпки, дипломаты,