b000002296

судьба? Неизвѣстно. Случай. . . Все случай. . . Да будемъ покорны ему, ибо дру гого, вѣдь, ничего и не остается. . . И жарко, и тихо, и не хочется думать даже. Но хорошо, ибо ничего, ничего не надо, ничего не хочется.. . И я тихо благодарю Его и за солнце, и за море, и за дельфина, и за улыбку Хемдина, и за мысли мои, за игру тумана въ горахъ, за всю нашу исторію человѣчества, за просторы морскіе, за тихое біеніе сердца въ груди, за все, за все. . . Все это — Алла верды, Худа верды, Богъ далъ. . . И хвала Ем у і. . . . . А облака бѣгутъ, бѣгутъ, бѣгутъ надъ моремъ, надъ горами, всюду, — какъ и мы, никуда, ни зачѣмъ.. . Апостолъ Ѳома. Апостолъ Ѳома, пожелавшій, чтобы убѣдиться, вложить персты въ рану, могъ бы быть патрономъ скептиковъ, если бы только скептики нуждались въ патронѣ. Но Боже мой, какимъ наивнымъ кажется намъ, дѣтямъ XX вѣка, этотъ скептицизмъ, ищущій свидѣтельства перстовъ для того, чтобы увѣровать! . . Мы, старики, уже знаемъ — увы! — что наше сердце обманываетъ насъ на каждомъ шагу не меньше, чѣмъ наша мысль, и наша мысль лжетъ намъ столько же, сколько наши персты, глаза, слухъ, обоняніе. Для того, чтобы увѣровать, намъ — увы! — уже мало вло жить персты въ рану — и мы даже не знаемъ, что именно нужно намъ, чтобы увѣ ровать. . . Мы попали въ тяжелое положеніе: мысль наша разрушаетъ всякую возможность всякой вѣры, и въ то же время мы не довѣряемъ уже и мысли, зная, что часто лжетъ намъ и она, и опять-таки мы не хотимъ отказаться отъ нашего сувереннаго права мыслить свободно, провѣрять нашей мыслью все, что входитъ въ широкій кругъ нашей жизни. Милый, наивный Ѳома совсѣмъ и не подозрѣвалъ о возможности такого не только раздвоенія, но даже растроенія личности: потрогалъ пальцемъ и кричитъ «осанна!», счастливый человѣкъ.. . Вѣ р о ч к а. Гуляю съ Вѣрочкой. Ей хочется непремѣнно погладить лошадку, но это очень страшно. — Да ничего, ничего, погладь, —успокаиваю я ее. — Погладь: она не тронетъ... Вѣрочка рѣшается, и на личикѣ и страхъ, и восхищеніе. Вечеромъ она ласкается ко мнѣ, приговаривая: папа моя, моя папа. . . И ей хочется, чтобы и Левинъ приласкался, и чтобы и я его поласкалъ. И она уговари ваетъ Левина: — Погладь папу, погладь.. . Ничего: папа не тронетъ.. . Мати-пустыня. Любимая мечта моя — это мати-пустыня, тихая, совершенно одинокая жизнь гдѣ-нибудь въ глухихъ лѣсистыхъ горахъ, гдѣ я могъ бы ходить, смотрѣть, лежать на теплой землѣ и ничего не дѣлать. Вокругъ нѣтъ никакихъ дорогъ, никакихъ