b000002296

Туманъ въ морѣ стоялъ какъ будто на мѣстѣ, и въ то же время насъ невидимо, не слышно и очень быстро охватывало со всѣхъ сторонъ бѣлесой, прохладной, пахнущей моремъ мглой. Вотъ солнце превратилось уже въ блѣдный дискъ безъ лучей, вотъ оно скрылось совсѣмъ, скрылись далекія снѣговыя вершины, поблѣднѣли, отсту пили и скрылись, разсѣявшись, какъ сонъ, посинѣвшія громады ближнихъ горъ, и вотъ мы отрѣзаны отъ всего міра и точно лежимъ и спимъ на днѣ какого-то океана. Не видно ничего—даже Османъ на носу, и тотъ скорѣе похожъ на какое-то привидѣ ніе, чѣмъ на живого человѣка. И тишина вокругъ такая, какая была, вѣроятно, тогда, когда еще ничего не было во вселенной, и духъ Божій носился надъ бездной... И всѣ молчали, думали, грезили, каждый о томъ, что ему одному только близко и дорого. И между душами стоялъ этотъ тихій, неуловимый, но непроницаемый ту манъ.. . Но съ юга, — гдѣ раньше стояла опаловая завѣса, — стало свѣтлѣть, свѣтлѣть, снова сверху блѣднымъ дискомъ безъ лучей проступило солнце, потомъ заискрилась въ серебристо-перламутровыхъ тонахъ морская даль, и — ярче заиграло солнце. Глянулъ я вправо, на горы и чуть не ахнулъ: предо мной была какая-то новая, сказочная страна! Знакомыхъ горъ и ущелій не было — было тихое, бѣлое море, незамѣтно сливавшееся съ нашимъ, теперь блѣдно-голубымъ моремъ, а надъ моремъ вставали черные, скалистые острова, покрытые лѣсомъ. И чудныя дѣла свершались теперь на этихъ тихихъ, заколдованныхъ островахъ. . . Вотъ надъ однимъ изъ нихъ несется въ голубомъ ласковомъ небѣ огромный, свѣтлый, легкокрылый ангелъ и широко распростертыми руками благословляетъ онъ и лѣса его, и синія ущелья, и все, что тамъ живетъ и дышитъ. На другомъ вдругъ поднялась многобашенная мрачная крѣпость съ зубчатыми, полуразрушенными стѣнами и изъ черныхъ воротъ главной башни ея, круглой и тяжелой, вытягиваясь, выходитъ какая-то свѣтлая, блещущая доспѣхами рать — голова воинства уже скрылась въ ущельѣ, а изъ воротъ все идутъ, все идутъ, все идутъ новые полки. Кто знаетъ, то, можетъ быть, души крестоносцевъ истосковались о быломъ и играютъ — они нѣкогда прошли вѣдь этими горами.. . И блещутъ, мнится, свѣтлыя латы, и вѣютъ перья на шлемахъ, и сверкаютъ копья, но не слышно ни топота коней, ни лязга оружія, ни голоса на чальниковъ. . . А вонъ тамъ, на круглой, какъ куполъ, вершинѣ закурился жерт венный дымъ и снизу, со всѣхъ сторонъ, несмѣтными толпами потянулись къ гор нимъ алтарямъ бѣлые пилигримы съ пальмовыми вѣтвями въ рукахъ, и, поднявшись, опустились на колѣни и бѣлымъ кольцомъ облегли курящуюся легкимъ дымкомъ святыню. А внизъ, до самаго моря сбѣгаетъ огромная, широкая каменная лѣстница, и по бокамъ ея темнѣютъ священныя рощи, и низвергаются въ синія ущелья бѣлые, безшумные водопады, а внизу, на ступени послѣдней, у блѣдно-розовой скалы, лег кая и милая, закутанная въ бѣлую фату, стоитъ одинокая женщина и смотритъ въ море. . . Не меня ли ждетъ она? Иду, иду .. . Короткая горловая фраза. — Йокъ . . . — отвѣчаетъ лѣниво Якубъ. — Йокъ.. . Я вглядываюсь въ турокъ — волшебство продолжается. Какъ будто это была и наша шлюпка, но, можетъ быть, была то и ладья Язона, который пришелъ въ волшебную Колхиду за золотымъ руномъ. Насмотрѣвшись въ театрѣ всякихъ греческихъ трагедій, мы представляемъ себѣ древняго грека въ эдакомъ кудрявомъ парикѣ, въ широкомъ, бѣломъ, очень чистомъ одѣяніи, съ эдакими благородными манерами, но это, конечно, чепуха, — они, а въ особенности Язонъ, были именно вотъ такими дикими, загорѣвшими оборванцами, любившими морскія пустыни много больше, чѣмъ родную мать.. .