b000002296

пока Аллахъ смилостивится надъ ними и пошлетъ имъ изъ глубинъ морскихъ ихъ хлѣбъ насущный. . . — Якубъ, а что это значитъ Худа-Верды? — лѣниво спрашиваю я. — Худа Верды по нашему это тоже, что по-арабски Алла-Верды . . . — гово ритъ онъ. — А что такое по-арабски Алла-Верды? — Алла Верды значитъ Богъ далъ. . . Богъ далъ имъ эту стройную фелюгу, и эту тихую жизнь ихъ, этотъ ясный день, Богъ дастъ имъ, конечно, и добычу, которую все высматриваютъ въ зелено-голубыхъ муаровыхъ тканяхъ моря звѣриные, хищные глазки стараго Османа. — Богъ далъ . . . — говоритъ задумчиво Якубъ. — Все Богъ далъ.. . Надо помнить Бога. Вотъ забыли Бога, забыли падишаха, забыли законъ, — Богъ и наказалъ сперва войной этой, а потомъ и пораженіемъ. . . Вотъ народъ и оду мался. . . — Что же хочетъ теперь твой народъ? — Хочетъ народъ наказать тѣхъ, кто повелъ его противъ падишаха и противъ закона . . . — отвѣчалъ Якубъ. — Э, только бы намъ поймать ихъ, тѣхъ, что погу били Турцію, только бы не упустить! . . Развѣ можно было противъ падишаха итти, противъ закона итти? . . Ай-ай.. . И дивлюсь я въ тайнѣ на странную судьбу человѣческую: моя страна потер пѣла жестокое пораженіе при старыхъ порядкахъ, и народъ съ яростью разрушилъ все старое, а въ странѣ сосѣдней, межа съ межой, несчастье пришло, когда у власти были новые люди, и вотъ мой Якубъ уже ищетъ головы этихъ людей. И вотъ мы идемъ искать счастья въ одну сторону, а турки идутъ въ обратную, туда, откуда мы вышли. . . И больше, чѣмъ когда-либо, мнѣ становится ясно, что исторія человѣче ская это вѣчный бѣгъ на мѣстѣ, никуда не ведущій, и что лучшая изъ всѣхъ запо вѣдей, мудрѣйшая: сиди смирно на своихъ канатахъ, дыши, грѣйся на солнышкѣ и — никуда «не рыпайся». . . Вдругъ Рификъ обронилъ два-три гортанныхъ звука, и всѣ турки разомъ вытя нулись и замерли. . . Вдали, въ зеркальной глади, ближе къ берегу, вдругъ разомъ выгнулись двѣ черныхъ лакированныхъ спины. Якубъ коротко отдалъ какую-то команду. Рификъ и Хемдинъ разомъ перетянули парусъ, а старый горилла, Османъ, съ огромной фузеей въ рукахъ стоялъ уже во весь ростъ на носу. «Худа-Верды» понеслась прямо на дельфиновъ. . . Въ морѣ подъ водой шло огромное темное облако. Бѣлыя чайки съ рѣзкими, хриплыми криками то и дѣло припадали тамъ къ водѣ, и поднимались въ воздухъ, и снова припадали. Черныя спины дельфиновъ весело кувыркались по краямъ облака. — Балукъ . . . — коротко сказалъ мнѣ Якубъ, указывая на облако. — Сельдь? — Должно быть. А, можетъ, и хамса. . . Все ближе и ближе. Мы уже въ нѣсколькихъ десяткахъ саженей отъ кувыркаю щихся дельфиновъ. На шлюпкѣ все замерло въ страстномъ охотничьемъ ожиданіи. Старый Османъ весь былъ сдержанный порывъ и угольками горѣли среди сѣрыхъ зарослей бороды его звѣриные глазки.. . Еще ближе.. . И вдругъ короткимъ, неу ловимо-быстрымъ движеніемъ Османъ вскинулъ фузею и оглушительно грянулъ чудовищный выстрѣлъ. Еще мгновеніе и всѣ турки загалдѣли вдругъ, какъ бѣсно ватые: по сверкающему морю вдругъ разлилось огромное, мутно-красное пятно, и въ немъ забѣлѣло блестяще-бѣлое брюхо убитаго дельфина. Брошенный Якубомъ