b000002296

В ъ морѣ . Море нѣжится и смѣется подъ яркимъ апрѣльскимъ солнышкомъ и легкій бере говой вѣтерокъ — его зовутъ здѣсь «климатъ», — покрываетъ его гладь огромными іероглифами, чертитъ по зеркалу безконечный лабиринтъ какихъ-то причудливыхъ, никуда не ведущихъ дорогъ. Но нашей стройной, черной, съ бѣло-красной каймой вдоль бортовъ «Худа-Верды» нѣтъ нужды въ этихъ дорогахъ: слегка накренив шись на лѣвый бортъ подъ своимъ бѣлымъ и острымъ, какъ крыло чайки, парусомъ, она несется въ голубую, сверкающую солнцемъ даль моря, прочь отъ этихъ скали стыхъ, почти безлюдныхъ береговъ, надъ которыми вдали чуть розовѣютъ, странно волнуя, неодолимо маня, снѣговые хребты. И ласково клопочетъ подъ бортами вода. . . Насъ въ лодкѣ пятеро. На носу, въ хищной позѣ затаившагося звѣря, лежитъ съ длинной фузеей въ рукахъ старый, оборванный, похожій на обезьяну Османъ и маленькими звѣриными глазками безпрерывно ощупываетъ ‘муаровыя глади моря: не покажется ли гдѣ черная, точно лакированная спина желаннаго дельфина? Ближе ко мнѣ, около мачты, полулежитъ лѣниво дикій, черный, далекій — онъ ни слова не знаетъ по- русски, — Рификъ въ красной фескѣ и мечтательный, ласковый мальчикъ съ милой женской улыбкой Хемдинъ, съ головой, укутанной въ башлыкъ, какъ это дѣлаютъ курды. Рификъ недавно вырвался изъ кровавыхъ вихрей войны, охотно забылъ все, что тамъ видѣлъ и пережилъ, и теперь, видимо, отдыхаетъ. Хемдинъ немножко груститъ — можетъ быть, о своемъ родномъ домѣ въ солнечномъ Ризе, съ плоской кровлей, съ апельсиновымъ садомъ вокругъ, который скрытъ гдѣ-то за этой ту манно-голубой далью. . . Ближе къ кормѣ, на канатахъ, прикрытыхъ толстымъ брезентомъ, въ позѣ кейфующаго паши развалился я, а за мной, положивъ лѣвую руку на руль, а правой держа шкотъ, сидитъ всегда вѣжливый и веселый Якубъ въ потертомъ пиджачишкѣ и грязной лохматой черкесской папахѣ. Якубъ былъ въ свое время призванъ на войну, но струсилъ, не пошелъ и все время войны око лачивался по Россіи, кормясь, чѣмъ Богъ пошлетъ, а теперь ему нельзя возвратиться на родину и нельзя почему-то принять и русское подданство. — Теперь ми — цигански подданни . . . — съ обычнымъ своимъ юморомъ гово ритъ онъ. У него душа теперь уже не прежняя, турецкая душа, — прямая, честная, привязчивая, — среди насъ, лживыхъ и непостоянныхъ, онъ поистрепался, но меня роднитъ съ нимъ это что-то цыганское, дикое, вольное, что чуется въ немъ. «Худа Берды» несется все впередъ и впередъ, и грѣетъ солнышко, и ласкаетъ вѣтерокъ, и лопочетъ подъ бортомъ вода, и все дальше и дальше уходитъ отъ насъ скалистый, пустынный берегъ. На душѣ — солнце и лѣнь. . . Туркн изрѣдка пере кидываются непонятными мнѣ фразами, причудливыми, какъ тѣ узорныя арабскія буквы, которыми выписано на бортахъ названіе ихъ вѣрной фелюги. Я схватываю только нѣсколько русскихъ словъ, странно попавшихъ въ эту арабскую вязь: «на чальникъ. . . камбала . . . кордонъ ...» , да часто слышится «балукъ», т. е. рыба, которая играетъ въ ихъ жизни вмѣстѣ съ дельфиномъ такую огромную роль: есть балукъ, есть чушка — они дѣятельны и радостны, они ясно живутъ своей простой, трудовой жизнью то въ темномъ вонючемъ «балаганѣ» на берегу, среди своихъ па хучихъ сѣтей и всякаго «хабуръ-чабуръ», то въ родныхъ имъ просторахъ этого без покойнаго моря; нѣтъ балукъ, нѣтъ чушка, — они туманны и покорны, и ищутъ,