b000002296

Даже умный человѣкъ можетъ быть одураченъ, если люди вокругъ него упорно поддерживаютъ завѣдомую нелѣпость. Даже умные люди могутъ повѣрить, что большинство голосовъ вотирующихъ обезпечиваетъ что-то такое, кромѣ выгоды того или другого политикана. И что всего забавнѣе, такъ это то, что въ той же Индіи все болѣе и болѣе усиливается партія реформъ въ западно-европейскомъ духѣ. И, конечно, придетъ время, когда голые индусскіе мужики пойдутъ къ урнамъ выбирать прямымъ, равнымъ, тайнымъ и всеобщимъ какую-нибудь Марусю, въ полной увѣ ренности, что Маруся есть одно изъ самыхъ блестящихъ завоеваній ихъ индусской великой и безкровной революціи.. . А придя домой съ выборовъ, индусскіе гра ждане сядутъ мирно вечеркомъ у огонька и будутъ разсказывать дѣтишкамъ о хи трыхъ жуликахъ и о браминѣ Васантаянджи съ его козлами.. . На о х о т ѣ . По-осеннему тихая пойма, пылающая, какъ огромная неопалимая купина, тихія, прозрачныя озера, затканныя золотой кувшинкой н бѣлыми лиліями, бездонное блѣдное небо, и рыдаютъ среди золотыхъ зарослей собаки въ погонѣ за звѣремъ. — Лиса . . . — говоритъ Чебуханъ. — Да. Но не надо трогать ее . . . — говорю я. — Возьмемъ попосднѣе, а теперь она никуда не годится. — Такъ я буду сбивать гончихъ.. . — Да, сбивай. . . И въ тишинѣ золотыхъ осеннихъ сновъ поймы протяжно и унывно запѣлъ охотничій рогъ. . . И я сижу на мягкой кочкѣ подъ старыми кленами и дубами, осыпающими меня золотомъ своихъ листьевъ, и смотрю, какъ Чебуханъ трубитъ и наманиваетъ собакъ. У Чебухана лисьи глазки, длинная рыжая борода — точно по груди у него кто лисью шкуру разостлалъ — и какая-то сѣрая рвань на ловкомъ, неутомимомъ тѣлѣ, и лапти на быстрыхъ, безшумныхъ ногахъ, и отъ него крѣпко пахнетъ, какъ отъ звѣря. Его представленія о мірѣ только очень немногимъ отличаются отъ предста вленій лисицы или зайца — онъ весь насквозь дикій, хитрый, сильный. Онъ звѣрь, Чебуханъ. . . И плачетъ протяжно въ чуткой тишинѣ, надъ зеркальными озерами, гдѣ спятъ бѣлыя лиліи, мѣдный рогъ, и дико, какъ лѣшій, гогочетъ Чебуханъ, вызывая со бакъ, и въ моей душѣ властно звучатъ голоса моихъ пещерныхъ предковъ, для кото рыхъ жить значило гонять звѣря въ дикихъ лѣсахъ, ловить птицу, дышать свѣ жимъ, смолистымъ воздухомъ лѣсныхъ пустынь — я заодно съ этими пещерными людьми, съ дикимъ Чебуханомъ, съ страстно рыдающими собаками, съ проворной лисой, которая, распушивъ «трубу», безшумно и быстро плыветъ подъ собаками, заодно съ этой багряной, дремлющей осеннимъ сномъ поймой. Пусть говорятъ, что охота — «злая забава», пусть: вся жизнь злая, злая и красивая, и въ концѣ-кон цовъ я такой же звѣрь, какъ Чебуханъ, какъ рыдающія собаки. Я не помню, кто — кажется, Бальмонтъ — высказалъ этотъ безобразный на первый взглядъ пара доксъ: никто, кромѣ охотника, не любитъ такъ дикаго звѣря, — онъ убиваетъ его и любитъ, убиваетъ, любя. Это безобразно, но вѣрно. И даже не любитъ, а больше — онъ со звѣремъ одно: лиса ловитъ зайца, собаки — лису, а насъ съ Чебуханомъ подомнетъ, можетъ быть, подъ себя когда-нибудь раненый медвѣдь, а то такъ какая- нибудь невидимая бацилла спокойно оборветъ радужныя нити нашей жизни.. .