b000002295

*V&..ЗЕ вообще. Пышныя ризы лжи Смольнаго института оконча­ тельно спали и былъ страшенъ втотъ звѣриный . . . нѣтъ, не звѣриный: звѣри простые, прямые, мильіе . . . — а дьявольскій блудный ликъ жизни съ безстыже мерцающими глазами. Костикъ правъ — повторяла она сотни разъ. У нея тошно кружилась голова отъ созерцанія зловонно кру­ тящихся безднъ жизни и лучше было бы покончить все. Никакого выхода, никакого просвѣта впереди вѣдь не было. И она знала, что изъ за нея уже начался тяжелый разладъ въ семьѣ Гольдштейна. Его прежнія жалости прощались тамъ сравнительно легко, но вта его сумасшедшая страсть въ его положеніи, въ его возрастѣ была и неприлична, и опасна . . . Она была не увѣрена, что выдержитъ, и, помня о старикахъ, она застраховала свою жизнь и, застраховавъ, вычитала съ ужасомъ въ страховомъ полисѣ, что въ слу­ чаѣ самоубійства компанія преміи наслѣдникамъ не выпла­ чиваетъ . . . Это была новая издѣвка дьявола, закрывшаго для нея и этотъ выходъ изъ тяжкаго тупика жизни . . . И г. Гольдштейнъ, въ безумствахъ своихъ, придумалъ что-то вродѣ очной ставки Кати съ Сергѣемъ Иванови­ чемъ, что то вродѣ какого то дикаго суда Божія: онъ хочетъ самъ, своими глазами, доподлинно убѣдиться, что между ними ничего нѣтъ. И Катя сразу согласилась: и ей хотѣлось мучительно повидать Сергѣя Ивановича. Гдѣ то въ самой глубинѣ души жила какая то сумасшедшая надежда : а что если вдругъ . . . вдругъ . . . случится чудо какое-нибудь и ляжетъ черезъ пропасть какое-то спасающій мостъ и все будетъ ясно и радостно? Она отлично понимала, что ничего этого быть не можетъ и не будетъ, — такъ, но а вдругъ . . . а вдругъ?! . . И г. Гольдштейнъ рѣшилъ, что она поѣдетъ съ нимъ туда на день рожденія г. Лемюгэ и онъ увидитъ все. И онъ въ минуты отрезвленія понималъ, что ничего онъ не увидитъ, что это болѣзнь, нелѣпость, сумасшествіе, но ничего онъ не могъ подѣлать съ собой. И ѳта легкость, съ которой она согласилась на эту поѣздку, развѣ это не подозрительно ? . . Всю ночь наканунѣ поѣздки Катя проплакала и торже­ ственной тишины исполнилась вся ея жизнь. И все точно отошло отъ нея куда-то вдаль, все, даже старики . . . И въ моментъ отъѣзда г. Гольдштейнъ нарочно на ея гла­ захъ положилъ въ свой маленькій чемоданчикъ плоскій ни­ келированный и щеголеватый браунингъ. Онъ не можетъ больше. И если тамъ будетъ что-нибудь такое, то онъ . . . Но онъ совсѣмъ не зналъ, что онъ сдѣлаетъ тамъ, и не былъ увѣренъ, что онъ вообще сдѣлаетъ что нибудь.