b000002295

И съ какою то болѣзненной настойчивостью его мысль все чаще и чаще возвращалась къ Сергѣю Ивановичу: это онъ! . . И, въ концѣ концовъ, онъ пришелъ къ тому, что думалъ съ мукой о Сергѣѣ Ивановичѣ — онъ видѣлъ его только разъ въ жизни, г. Лемюгэ показалъ ему его изда­ ли . . . — и мучилъ имъ Катю безъ конца: что, собствен­ но, между ними было ? Не пишетъ ли онъ ей тайно и те­ перь? Что пишетъ ? . . А, да, онъ видитъ, видитъ, что она, собственно только о томъ и думаетъ . . . И если не хочетъ она уѣхать съ нимъ въ Швейцарію хотя на двѣ недѣли, — не не можетъ, какъ увѣряетъ она, а не хочетъ! . . — то только для того, чтобы быть близко отъ того, чтобы имѣть возможность тайно сноситься съ нимъ хотя письмами . . . И она втайнѣ поражалась этому его ясновидѣнію : въ са­ момъ дѣлѣ, чѣмъ дальше, тѣмъ больше думала она о Сер­ гѣѣ Ивановичѣ — можетъ быть, г. Гольдштейнъ сакъ былъ виноватъ въ ѳтоыъ, ежедневно, ежечасно оживляя воспо- ыинакіе о прошлоыъ . . . — тѣыъ больше тянулась къ йену, тѣмъ больше скорбѣла о потерянноыъ навѣки, какъ она дуыала, исключителъноыъ счастьѣ. То, что оно потеряно, навсегда, это она поникала: между ними легла теперь не­ проходимая пропасть. Да и кроыѣ того просто не могла она уйги отъ г. Гольдштейна, потоыу что это прежде всего значило бы обречь своихъ стариковъ на саыую горькую, саыую безпросвѣтную нищету. И вреыенаыи, особенно по ночаыъ, она остро чувствовала, что она живетъ какъ-то уже сверхъ силъ и что легко ыожетъ случиться все . . . И тяжело было дона. Въ ыаленькнхъ коробочкахъ не­ зримо бродили какія-то теыныя, жуткія силы. Опредѣлен­ наго, собственно, ничего не было. Если ыать, погруженная въ свою мышиную бѣготню за саятиыаыи, ничего не за- ыѣчала. — главное для нея было, чтобы у старика была всегда эта его Виши Селестэнъ,—то въ разговорахъ съ от- цоыъ, которые становились все болѣе и болѣе рѣдкиыи, она чувствовала какое-то стѣсненіе и, говоря съ ней, ста­ рый князь хотѣлъ и не сыѣлъ почеыу-то поднять на нее глаза. Настроеніе его все болѣе и болѣе оыраяалось и онъ совсѣмъ пересталъ шутить и даже письыа свои совсѣыъ за* бросилъ . . . И было Катѣ странно, что они такъ цѣпко держатся за свое нищенское, такое унизительное существо- ваньице: для нея ыыслъ развязаться съ такой жизнью ста­ новилась все болѣе и болѣе привычной. Да, Костикъ былъ правъ . . . И не только личная безрадостная, каторжная жизнь тяготила ее — тяготила ее все больше и больше жизнь