b000002295

лю и прижался головой къ хорошенькой загородкѣ и горе рвало всего его на части, какъ эти ярыя молнія рвали эту теплую, душную, тревожную ночь . . . И онъ всталъ и, точно прощаясь съ міромъ, повелъ вокругъ из­ ступленными глазами. Набѣжавшее на мѣсяцъ темное, лох* матое облако, пронеслось въ этотъ моментъ, яркій свѣтъ залилъ землю и неподалеку, на взлобкѣ, ярко осіянное мѣсяцемъ, передъ мэромъ встало старое распятіе, которое онъ помнилъ тутъ еще ребенкомъ . . . И онъ понялъ, что передъ послѣднимъ его шагомъ помолиться ни въ какомъ случаѣ не мѣшаетъ . . . Невѣр­ ными шагами онъ пошелъ по росистой травѣ къ Распято­ му. Онъ не сводилъ съ Него глазъ и съ удивленіемъ чув­ ствовалъ, что въ старой душѣ его точно зорька какая отдаленно загорѣлась, точно день молодой заниматься сталъ. Онъ не вспоминалъ о страданіяхъ Распятаго — не очень твердъ былъ онъ въ религіи, попризабылъ многое за дѣлами да хлопотами, — но просто отъ Распятаго исхо­ дило какое-то старое, привычное тепло и тепло это согрѣвало старую, отчаявшуюся, уставшую отъ злобы душу . . . И снова несомнѣнно почувствовалъ мэръ, что сердиться ему не на кого, что прежде всего онъ самъ виноватъ несо­ мнѣнно, что онъ самъ что то сфальшивилъ . . . Онъ лежалъ у ногъ Распятаго — какъ всегда, у под­ ножія креста тихо, жертвенно умирали цвѣты: васильки, маки, желтые башмачки, что растутъ по межамъ, незабуд­ ки . . . — и не замѣчалъ рвущихся надъ головой ей мол­ ній многоцвѣтныхъ, не слышалъ торжественныхъ раскатовъ грома, не замѣчалъ даже, что онъ плачетъ, но уже не прежними надрывными, колючими слезами, а слезами но­ выми, подобными лѣтнему благодатному дождю. Въ свѣтѣ новаго зарождающагося дня онъ понялъ свою ошибку: не над* было гордиться, не надо было связываться, надо было спокойно идти своей трудовой бороздой до конца. Ну, обманули тебя, старика, ну, насыѣялись — эко ваашое дѣлое какоеі . . Они — свое, а ты — свое . . . Только всѣхъ и дѣловъ. И надъ Мартой ыудровать нечего было. Слюбились — женились и кончено . . . Хватило бы, слава Богу . . . А теперь вотъ . . . Онъ вспоыкилъ затихавшій вдали шуыъ автоыобиля. — Господи, Ты спасъ меня, стараго дурака . . . — прошепталъ онъ, поднимая лицо къ Распятому. — А те­ перь доверши дѣло Твое: спаси ее. Хочешь покрыть мевя позоромъ — покрой, хочешь отнять жизнь мою — отними, но ее спаси, Господи, ее, дитя мое . . .