b000002295

— Да какъ же я васъ оставлю, кумъ? . . *—Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ . . . — съ трудомъ, едва ворочая языкомъ, сказалъ онъ. — Иди, иди . . . Она пошла, но у порога опять остановилась, колеб* лясь. Но мэръ досадливо махнулъ рукой. И она, шепча мо­ литву, вышла и остановилась у своего двора. И видѣла, какъ въ кабачкѣ „Зеленаго Оленя* потухла лампочка. Все было тихо. Все шепча молитву, она вошла къ себѣ и осто­ рожно заглянула въ клѣтушку Робера. Парень лежалъ на постели внизъ лицомъ и не шевельнулся . . . А мэръ понялъ одно: все кончено. Онъ черезъ силу поднялся и хотѣлъ было отодвинуть столикъ, но тотъ опро­ кинулся и чернила разлились по полу ... Ну, все равно. . . Все кончено . . . Все отняли . . . Но опять злобы не было, а только черная скорбь. И виноватъ или не виноватъ, все равно. Усталъ онъ, измучился въ этой злобѣ. Жить теперь и не для чего и не для кого. Осталось только одиночество да позоръ ото всѣхъ . . . И, едва двигая ногами, онъ по­ дошелъ къ прилавку, потушилъ лампочку и содрогнулся: точно душу своего стараго осиротѣлаго дома онъ поту­ шилъ . . . И, шатаясь, тихо, снова вышелъ изъ дому и са­ домъ направился въ поле . . . Вотъ слѣва бѣлая грамада отеля — въ нѣкоторыхъ окнахъ виденъ еще свѣтъ. А справа серебрится и гулькаетъ быстрый Канжъ. И вздрагиваютъ черныя горы въ блескѣ молній и торжественно грохочетъ, надвигаясь, громъ. А вотъ и зловѣщія скалы и черное окно Прорвы, окно въ другой міръ. При приближеніи мэра кто то черный под­ нялся съ камня и, уныло, потупившись, скрылся въ темно­ тѣ. Мэръ сразу уэалъ его старыми глазами своими: это былъ русскій господинъ . . . Тоже, знать, не сладко . . . И онъ остановился у точеныхъ, хорошенькихъ перильцевъ и смотрѣлъ, какъ чуть серебрясь, крутились и крутились зло­ вѣщія воронки и какъ съ ревомъ валилась вода въ черную бездну, и слушалъ себя, слушалъ землю, Слушалъ жизнь... И настороженная душа ждала точно какихъ-то откровеній, какой-то послѣдней разгадки. Но разгадки не было, а только боль была большая, такая большая, что мэръ въ ней утонулъ безъ слѣда. Не было больше мэра, — была только боль. И старикъ вдругъ затрясся въ рыданіяхъ — о гибели дочери, единственной и любимой, о своемъ стар­ ческомъ позорѣ, о всей разбитой жизни своей, которая послѣ всѣхъ втихъ трудовъ, заботъ, привела вотъ его къ черной пучинѣ Прорвы, которая сейчасъ вотъ потухнетъ »ь этой водѣ навсегда . . . И рыдая, онъ рухнулъ на зеы-