b000002295

нѣкоторый запасецъ на первое время. Но потомъ подумалъ, что это плагіатъ: о томъ же мечталъ Оленинъ въ „Каза­ кахъ". И ничего у него не вышло. Мы какіе-то малень­ кіе Прометеи, которымъ точно вотъ нравится висѣть сре­ ди холодныхъ безднъ на скалѣ и чтобы орелъ непремѣнно терзалъ наше сердце. Иначе мы не умѣемъ жить. Какой- то русскій острословъ сказалъ о русской вмиграціи, что она носитъ свой терновый вѣнецъ на бекрень. И вѣрно, и невѣрно. Невѣрно то, что н терноваго вѣнца-то никакого нѣтъ, что все вто выдумка, поза, игрушка, но вѣрно то, что эта выдумка, несуществующій вѣнецъ этотъ она все же, дѣйствительно, носитъ на*бекрень, съ выэо* вонъ, подбоченившись. И тѣшимся мы также и проке- тействомъ нашимъ. Не можемъ мы не смотрѣть на себя эдакъ со стороны, не можемъ не подхваливать: вокругъ одно сплошное мѣщанство, а мы, смотрите, какая кра- сотаі . . . И въ то же время мы, дѣйствительно, не мо­ жемъ спускаться до розоваго борова, не можемъ не чув­ ствовать пропасти, которая отдѣляетъ насъ отъ розовыхъ поселянъ, отъ тоже розовыхъ американскихъ туристовъ съ золотыми зубами. И насъ выпираетъ отовсюду, мы всѣмъ чужіе и не нужные — даже самимъ себѣ. Намъ на долю выпала странная двойственная роль: мы и актеры въ пьесѣ и зрители ея, желающіе хоть что-нибудь понять въ ней, хотя, можетъ быть, понимать-то въ вей просто нечего. Пишу и не нравится мнѣ это „мы“ до отвращенія. Что это за „мы*? Русскіе вообще? Вздоръ: огромное большинство втихъ непонятыхъ страдальцевъ очень чу­ десно проводятъ время въ дансингахъ и переполнены всѣ мало-мальски сносные русскіе рестораны въ Парижѣ. Рус­ ская интеллигенція? Опятъ вздоръ. Милюковъ весьма до­ воленъ собой, и важничаетъ Керенскій, и самовольно про­ рочествуетъ Струве. Они надежа, они укрѣпа, они соль земли . . . (И не замѣчаютъ они, что у всей этой соли вкусъ совсѣмъ разный). Кто же мы? Никто. Никакихъ мы нѣтъ. Да и не желаю я составлять мы съ кѣмъ-бы то ни было. Не мы, а я, — только и всего. А я, какъ говоритъ пословица, это „только послѣдняя буква въ алфавитѣ". А она вотъ все же топорщится, допрашиваетъ Гос­ пода Бога, вселенную дѣлаетъ пьедестальчикоыъ себѣ, за­ являетъ свое право на то, чтобы на него смотрѣли, его вы­ слушали. А не хотятъ слушать — пишетъ вотъ втотъ дневникъ неизвѣстно зачѣмъ. А придавитъ въ пещерахъ