b000002293

Былъ онъ и русалкой, и сумасшедшимъ мельникомъ, и сверкающимъ, обаятельнымъ торреадоромъ, и нѣжной Микаэлой, и Фаустомъ въ заво­ роженномъ луною саду. А Мефистофель, красный, хищный, лукавый, но обаятельный Мефистофель!? Онъ летѣлъ въ кухню, забывъ, что неприлично ему, молодому чело­ вѣку, водить дружбу съ бабами и, ставъ въ соотвѣтствующую позу, раз­ ражался: Выходи, о, другъ мой нѣжный .. Марѳа ласково смотрѣла на своего пылающаго всѣми огнями любимца, а онъ гремѣлъ: Ха-ха-ха-ха. . . Ха-ха-ха-ха. . . И — смущался: Марѳа должна была вся леденѣть отъ этого дьяволь­ скаго хохота, а она заливалась своимъ обычнымъ беззвучнымъ смѣхомъ и вся тряслась. Что-нибудь, значитъ, у него выходитъ не такъ. А можетъ, вѣрнѣе, просто она недостаточно развита. Ржать надъ этимъ сатанинскимъ хохотомъ !... Но разбирать было некогда: сегодня вѣдь Русланъ — надо бѣжать скорѣе къ Окромчедѣлову. — Что-то не нравится мнѣ твое увлеченіе, братъ . . . — сказалъ отецъ, перехвативъ его въ корридорѣ. — Ты совсѣмъ ученье забросилъ. Не лучше ли остаться сегодня дома да позаняться немного, а? Ваня растерялся. — Да вѣдь сегодня же Русланъ. . . — сказалъ онъ. — И кромѣ того меня ждетъ Иванъ Александровичъ непремѣнно . . . — Иванъ Александровичъ управится тамъ какъ-нибудь и безъ тебя... Ваня стоялъ какъ въ воду опущенный. Отцу стало жаль его. — Ну, сегодня иди . . . — сказалъ онъ, наконецъ. — Но вообще все- же надо въ театръ бѣгать порѣже, а на ученье надо приналечь, братъ . . . Ваня унесся. Онъ быстро шелъ по люднымъ улицамъ подъ бравур­ ные звуки торреадора и ничего не видѣлъ: внутри у него было слишкомъ много, чтобы видѣть то, что было внѣ. Онъ ласково здоровается съ красно-золотымъ Михѣичемъ, который одобряетъ его восторги и покро­ вительственно посмѣивается, и вотъ онъ сидитъ уже въ обычной своей ложѣ, весь охваченный удивительной увертюрой «Руслана*. И, когда затосковалъ Русланъ надъ усѣяннымъ костями полемъ, Ваня случайно оглянулся въ притихшій залъ и первое, что ему въ полумракѣ бросилось въ глаза, было блѣдное, каменное, злое лицо математика Михаила Ивановича. Онъ сидѣлъ неподвижно въ своемъ креслѣ и вни­ мательно слушалъ, но лицо его оставалось, какъ всегда, каменно-замкну­ тымъ и сухимъ.