b000002293

Быть можетъ, на холмѣ крутомъ, — тосковалъ витязь на полѣ битвы, — Поставятъ тихій гробъ Руслановъ, И струны тихія баяновъ Не будутъ говорить о немъ . . . Ваня, точно околдованный этимъ каменнымъ лицомъ, снова мимолетно обернулся: по каменному лику рѣзко прозмѣилась ядовитая, насмѣшливая улыбка и снова замкнулось оно своими семью замками. Ваня какъ то встревожился: чему онъ смѣялся, надъ чѣмъ? Надъ словами Руслана? Что же въ нихъ такого смѣшного? Надъ чѣмъ тутъ можно смѣяться? Ваня ничего не понималъ. Онъ оторопѣлъ. Жизнь странно взглянула въ молодую душу своими загадочными глазами и взбудоражила ее ощу­ щеніемъ какой-то тайны . . . Въ антрактѣ Зворыкинъ исчезъ. Ваня успокоился и, досидѣвъ до конца спектакля, сонными улицами пошелъ домой, все вспоминая слы­ шанныя мелодіи. Четко и ярко запомнилась богатая, необыкновенная увертюра, легко вставалъ въ памяти унывный и дико-звучный маршъ Черномора, и неуловимая, все не давалась арія Руслана на забытомъ полѣ битвы. О, поле, поле, кто тебя Усѣялъ мертвыми костями? ... Начало Ваня ухватывалъ, но дальше путалось. Быть можетъ, на холмѣ крутомъ, — тихо, неувѣренно пѣлъ Ваня, не видя ничего окружающаго и невольно придавая лицу страдальческое выраженіе тоскующаго витязя, — Поставятъ тихій гробъ Руслановъ, И струны звонкія баяновъ Не будутъ говорить о немъ . . . И вдругъ въ неувѣренномъ свѣтѣ фонарей всплыло блѣдное, каменное лицо страннаго человѣка въ гримасѣ ядовитой насмѣшки. Ванѣ опятъ стало непріятно. Это была тяжелая, тревожащая загадка . . . И такъ она и осталась загадкой на всю жизнь и, когда, потомъ, долгіе годы спустя, Ваня вспоминалъ иногда этого страннаго человѣка, онъ попрежнему тревожилъ его своей неразгаданностью и тѣмъ тяже­ лымъ, что было несомнѣнно скрыто подъ этимъ блѣднымъ, точно запе­ чатаннымъ семью печатями лицомъ. . .