b000002293

съ шикомъ, чтобы. . . Ему тоже было бы пріятнѣе, если бы министръ пріѣхалъ въ золотой каретѣ, а сзади съ саблями на-голо скакали бы солдаты, а впереди неслись бы эдакіе трубачи, что ли: дорогу министру, эй, вы т а м ъ ! ... Но вслухъ онъ этого не высказалъ: всякую критику начальства онъ считалъ признакомъ самаго дурного тона, несерьезности. И между нимъ и его любимцемъ пробѣжалъ эдакій холодокъ и въ этотъ день онъ не разсказывалъ даже ничего изъ своего балканскаго похода.. XXIII. У каждаго мальчишки были среди учителей и свои отдѣльные друзья и враги, а такъ же и у учителей среди мальчишекъ. Блоху и Сыча ненавидѣли всѣ, всѣ благосклонно относились къ Карлушкѣ, всѣ любили о. Дмитрія, но въ то же время Блоха отдѣльно еще ненавидѣлъ малень­ каго Гришу Дубинина за его дѣйствительно совершенно сверхъесте­ ственныя каракули; Мишу съ его наивными дѣтскими улыбками и со странной головой, не могущей удержатъ школьной науки даже въ самыхъ незначительныхъ количествахъ, ненавидѣлъ Сельдя; Ваню ненавидѣлъ Глиста, математикъ, высокій, худой, чахоточный учитель, съ маленькой кудрявой головой, незначительнымъ личикомъ и длинной шеей съ без­ образнымъ кадыкомъ. И всѣ ребята становились въ тупикъ предъ Михаиломъ Ивановичемъ Зворыкинымъ, который смѣнилъ вскорѣ Глисту, перешедшаго въ старшіе классы. Михаилу Ивановичу было лѣтъ сорокъ. Это былъ маленькій, сухенькій, рыженькій и очень блѣдный человѣкъ съ какою-то пушистою лысиной. Онъ говорилъ чрезвычайно тихо и ровно, рѣшительно никогда не повышая своего голоса, объяснялъ все необыкновенно ясно и четко, лѣпилъ единицы безъ счета, а пятерокъ не ставилъ никому и никогда, никогда не улыбался и не говорилъ ни о чемъ помимо урока. Всѣ, до самыхъ отчаянныхъ, вродѣ Шатрова, трепетали предъ нимъ, сами не зная, почему, и никто не зналъ, какія именно чувства питаетъ къ этому каменно-суровому человѣку классъ, кромѣ безотчетнаго страха. Онъ точно запечатанъ былъ семью печатями, подъ которыми чуялось что-то тяжелое, но что — никто даже приблизительно не зналъ. И между самими мальчишками шла эта неуловимая и необъяснимая игра симпатій и антипатій. Они сходились и расходились и опять схо­ дились повидимому безъ всякихъ основательныхъ причинъ. Ваня охотно бесѣдовалъ и съ замкнутымъ, серьезнымъ Павловымъ, и съ демонически суровымъ Сергѣемъ Ланинымъ, мечтавшимъ о драматической сценѣ, и былъ привязанъ къ грубоватому и недалекому Володькѣ, и съ большой