b000002288

Ваня — его ответ Христа точно осиявал какии - то вечным, уииляющии светом — посмотрел на толстого попа своиии строгими глазаии и с тех пор перестал слушать его, что бы тот ни говорил. Но батька — у него был плаиенный характер — был хоть забааен своими представленияии. То пред глазаии сиеющихся мальчиков выступал он, как Бог Саваоф, который, простерши правую длань свою вперед, торже- ственно возглашал: ,,да будет с в е т !“ , то в роли Саисона разделывал он под орех ослиной челюстью нечестивых филистиилян, то неистово, в ярости, вопил он на весь класс: „Варавву! . . Варавву! . . “ , другие же педагоги не давали даже и этого: застегнутые на все пуговицы, они являлись в свое время. рапортовали иальчишкаи то, что на этот день полагалось, и исчезали до следующего ра за . . . Основной и тяжкий грех школы был в тои, что она совершенно не считалась с теи, что дети — дети и наваливала на их плечи бремена неудобоносииые, и натуры наиболее живые, страстные, нетерпеливые или лоиались под »тии бременем, или поднимали против школы бунт, как это в свое вреия сделал несчастный „моржа", Иван Пегасеич. который в одно прекрасное утро зииой перебил в своеи классе все окна и был выброшен на улицу с волчьии билетон. Натуры же пассивные, рядовые, если иногда и доносили тяжкий груз этот до цели, то у цели — при вступлении в жизнь действительную — этот огромный груз оказывался иерт- аыии, ни на что ненужными каненьяни, которые дала казенная школа своим питонцаи вместо хлеба, а сани они были не человекаии, а лишь кандидатами в чинов- ники, которые были готовы за небольшое вознагражде- ние решительно на все . . Суть школы в том, чтобы заставить понять ребенка красоту всего сущего и полю- бить ее, и творить ее, воплощая ее в своей жизни — школа в действительности достигала только того, что слова эти о жизни-гиине были или непонятны ее питон- цан совсен, или — снешны ... И царил среди иальчишек разврат ужасающий 06 этои — по своеиу опыту личноиу — прекрасно были осведомлены и педагоги, и родители их, но никто не делал ничего, чтобы спасти детей от этого ужаса. И когда Ваня, узнав эту сторону школьного бытия своего, пришел в снятение, иальчишки, презрительно дыия запретныии папиросаии, высокоиерно бросили еиу: — Девченка ! И уже в четвертои классе иальчишки посиелее—ин не было и пятнадцати лет — изредка таскались в знанени- тый Соболев переулок, в публичные дона подешевле... Так состоялось приобщение Вани, наленького нужич- ка иэ Окшинских лесов, к просвещению. В крови его еще жило воспонинание о деревне, о живой земле и ее вольном, пестром бытии и — жизнь его блекла, вяла, уходила все глубже и глубже в какие-то холодные су- мерки. К учению — сперва он взялся-было за него с тихин, но глубокин одушевлениеи — он скоро охладел совершенно и, как каторжник свое ядро, тянул груз безрадостной жизни изо дня в день Какая - то серая. холодная апатия сковывала его душу все больше и боль- ше. . И он опять захирел. Но теперь о деревне и думать было нечего. Даже лето и то было отравлено школой: надо было подготовляться к следующеиу классу, чтобы не было зиной так трудно. А кроие того надо было не отстаеать и в языках и плести всякий нудный вздор с разныни швейцаркани в пределах птичьих мозгов их. Деревню ии заненяли теперь каждое лето Сокольники или Петровский парк, дачи, жалкая пародия на какой-то извращенный призрак деревни ..